Этим же вечером, когда дети культурно сидели в паровозике, а Фанни спала в коляске под зеленым шерстяным одеяльцем, я решила, что мой час пробил.
Я надела к ужину черное платье свободного кроя длиной по щиколотку. Под которым у не было ничего кроме горячей от страсти загорелой кожи. Вот уже много лет я не чувствовала себя такой счастливой. Мы сидели лицом к лицу на террасе в мягком свете фонариков, отраженном в бокалах с красным вином, и молча смотрели друг на друга. Была пятница, а по пятницам на террасе всегда пел течинский хор. Вообще-то, это был не совсем хор, скорее, горстка крестьян из тех самых окрестных деревень, в которых не было электричества и телевизора. Музыканты наяривали на губной гармошке слащавые итальянские мелодии. Там было несколько старых морщинистых мужчин с золотыми зубами во рту и две-три женщины в розовых жакетах ручной вышивки, самоотверженно выводившие трели в окружении занятых едой постояльцев. Звук выходил ужасный, однако странным образом он удачно сочетался с монотонным хрипением лягушек, которые тоже собрались на террасе, чтобы поквакать о своих душевных муках.
Нас с Брюдерли охватила жаркая волна нежности. Я была по уши влюблена в этого чудесного кривоногого швейцарца. И с каждым искрящимся бокалом вина и каждой новой течинской народной песней в исполнении крестьянско-лягушачьего хора страсть моя все разгоралась. К тому же, теперь поблизости не было ни единого фотографа или журналиста. ИЛИ КАК?
Я сняла правую туфлю, и ступня моя принялась ласкать под столом моего желанного мужчину. Справа и слева от нас ужинали постояльцы, пили и болтали, и никто не выказывал недовольства нашими взглядами или жестами.
Прискакал официант с вопросом, не желаем ли мы десерт.
Мне ужасно захотелось ассорти пикантного сыра.
Брюдерли тоже захотелось пикантного сыра.
Двое официантов прикатили огромную деревянную тележку, на которой лежало с дюжину различных сыров, заботливо обложенных спелым сочным виноградом, грецкими орехами, кружочками груши и семенами подсолнечника. Вопреки своим обычаям я выбрала не то пять, не то шесть сортов. Когда официанты удалились, я поставила тарелку в центр:
- Брюдерли, давай съедим ее на брудершафт.
О, Боже, думала я, сделай так, чтобы дети вечно сидели в паровозике, пусть хоть превратятся в деревянные чурбаны, пожалуйста, пусть они сегодня ночью не выходят оттуда! Пусть выйдут только завтра. К завтраку. Ну, пожалуйста, Господи! И пусть Фанничка, укутанная в зеленое шерстяное одеяльце, побудет Спящей Красавицей. Ей не обязательно спать сотню лет. Достаточно одной ночи.
Кажется, Брюдерли думал о том же. Он отправил мне в рот кусочек пряного мягкого сыра, а затем спелую ягоду. Я закрыла глаза, чтобы получше ощутить на языке всю вкусовую гамму. С удовольствием съела бы и палец, но Брюдерли осторожно убрал его.
Я была полностью захвачена этой игрой в угощение сыром и облизывание пальцев, томное прикрывание глаз и ласки ножкой под столом. А течинский крестьянский хор горланил горестно свое «Солемио» и «Течино гранде», а лягушки подквакивали в такт. Остановись, мгновенье, ты прекрасно!
Сыр, облизывание ароматных пальцев, заигрывание под столом и вино накалили атмосферу до предела. Течинский крестьянский и лягушачий хоры настолько распалили меня, что я позабыла о постояльцах вокруг. Мое влечение к Брюдерли было не удержать. Я жадно поедала глазами моего швейцарского возлюбленного. Он пожирал меня взглядом в ответ. Это было совершенно невыносимо и в то же время просто восхитительно.
- Умеешь ты смотреть, - хрипло сказал он, - это чистая эротика, то, как ты смотришь!
Ну конечно я умею смотреть, - думала я. Но это еще не все! Я способна на большее, чем просто смотреть, попробуй угадать, что еще я умею!
- Как думаешь, дети не посидят в паровозе еще немного? – спросила я, горя от страсти, - мы могли бы закрыть их снаружи. Или подпереть дверь креслом-качалкой.
- Не знаю, - сдержанно ответил он, - а чего ты хочешь?
Да ладно тебе, кривоногий швейцарец!
Хор с натугой добрался до заключительного аккорда. Давай уже, Брюдерли! Я хочу тебя, не сходя с этого места!
И только вновь скрестились наши взгляды, и только я послала ему самый эротический из своих взглядов, и только большой палец моей правой ноги нащупал твердый холмик между ног Брюдерли, как прибежали наши четверо сыновей. В этот миг я пожелала, чтобы они заледенели. И превратились в мороженое. В четверых мальчишек глубокой заморозки, сделанных из земляничного, шоколадного, абрикосового и ванильного мороженого.
- Мама! В бассейне лягушка!
- Да, милые мои детки. Идите, поглядите, как она плавает. Можете еще часика два не ложиться спать.
- Спаси ее Брюдерли! Она тонет!
- Ни одна лягушка не утонет в воде, - в отчаянии простонала я. Мне хотелось вопить от вожделения.
- Паидьом бистро глидьеть! – теребили Брюдерли швейцарские дети, - в кхлорной вадде он помрьет, или как!
- Ну, значит, помрет, - мудро заметила я, - не каждой лягушке суждено дожить до восьмидесяти. Пойдите, поиграйте немного.
- Нет-нет, бедная лягушка умриот! Папа, ты должен ошивьить ее! Как ти можьешь просто сидьеть тут!
Брюдерли немедленно поднялся. Вот когда я вспомнила об Энно! Он бы заварил выход из паровозика и наложил свое вето сверху, а потом потребовал бы позвать к нему машиниста, и в разговоре с ним особо подчеркнул, что мы непременно сделаем то, что собирались, а по поводу лягушки в бассейне прочел бы целую лекцию на тему гигиены.
Для Брюдерли желания детей всегда были превыше своих собственных. Хотя желать было уже нечего. Эх, нечасто мой палец нащупывал что-то столь же приятное, как та волшебная выпуклость под столом с сырной тарелкой. Я проклинала всех лягушек и всех детей этого мира. А он бросил мне скорбный взгляд и пошел вслед за сыновьями к бассейну.
Чертова тупая лягушка, чтоб ты сдохла! – бормотала я себе под нос, отыскивая туфлю под столом. Обувшись, я допила жирный от сыра бокал Брюдерли, боясь, как бы услужливый официант не унес его. А потом, прихватив свой бокал, покатила коляску со спящей под зеленым одеяльцем Фанничкой к темному бассейну. Провожаемая удивленными взглядами. Я прошла мимо цветущих зарослей, мимо пальм, под которыми нам случалось сидеть, ожидая пробуждения спящей под лежанками Фаннички. И почему тебе, дурацкий лягушачий принц, приспичило падать в бассейн именно сейчас. Когда я чуть было не добралась до золотых шариков Брюдерли. Если я тебя поймаю, то зажарю или брошу в суп. Я миновала изящный мостик и заглянула в подсвеченный бассейн. И правда. Лягушка идеальным брассом нарезала круги. Плавала она просто безупречно.
- Смотрите, дети, вот что я называю плавать брассом, - крикнула я со своего судейского места, - вам стоит брать с нее пример!
- Мама! Как ты можешь быть такой жестокой? Она умирает!
Дети стояли на коленях на бортике и гнали руками волну, пытаясь направить бедную испуганную лягушонку в нужную сторону. Лягушонка подсвечивалась снизу, и казалось, можно разглядеть все ее внутренности. Милое вертлявое создание!
- Пап-пии! – орали швейцарские мальчишки, - ты толшен прыигнуть! Тафай спаси ефо!
- Давай, Брюдерли! – подначивали мои сыновья, - ты же не бросил воробья умирать!
- Ведь и нас ты тоже спас, когда мы потерпели кораблекрушение! – с легкой насмешкой припомнила я.
Где-то блеснула краткая вспышка, один раз, потом еще. Ого, подумала я. Неужели зарница? Или кто-то из постояльцев устроил фотосессию на террасе?
Брюдерли быстро огляделся, не заметит ли кто-то из постояльцев его непристойность, но тут снова заголосил течинский крестьянский хор, так что Брюдерли, пристыженно взглянув на меня, снял свои узкие джинсы. Я отметила, что бугорок на его трусах-боксерах уменьшался буквально на глазах. Рубашка-поло полетела на кактус, потом раздался всплеск, и Брюдерли в свете подводных прожекторов поплыл за лягушкой.
Дети вопили и подбадривали его.
- Тафай, папа, ты толшен поймайт ефо!
- Нье отпускай! Схфатай и дерши!
В этот миг я хотела сама стать лягушкой.
А лягушка заходила на пятый круг. В жизни не видела, чтобы зверушка плавала с такой скоростью! Как быстро двигались ее задние лапки! А передние крутились быстрее, чем пропеллер вертолета, но Брюдерли оказался проворнее: прицельным рывком схватил барахтающееся тельце и зажал в кулаке. Под оглушительный шквал детских аплодисментов он бережно выпустил трепыхающееся создание обратно в пруд, к сонной стае золотых рыбок. О, как сильно я любила его в этот момент! Вечно он выпускает на волю пчелок и мотыльков, спасает маленьких воробушков и многодетных мамочек, и при этом всегда остается тихим и скромным!
Я пожелала этим же вечером непременно заключить его в свои объятия, почувствовать его целиком, всего без остатка, и телом и душой. Если я когда-либо в жизни чего и хотела по-настоящему, то именно этого и именно сейчас! Но как же это устроить?
Дети немедленно потребовали холодного чаю и «глаззе», и пожелали, во что бы то ни стало, сидеть с нами за столом. Итак, вся наша компания вернулась на террасу и нагрузила официанта новыми заказами, а мы с Брюдерли попытались скомпенсировать буйную страсть невинной болтовней.
Никто из детей не оказал нам любезности утомиться и отправиться в постель. Только Фанни. Она спала как ангелочек.
Наконец, когда крестьянский хор умолк, и лягушачий хор тоже, когда стол с десертами опустел, и последний графин вина тоже, когда почти все постояльцы ушли с террасы, дети проявили определенный интерес к своим постелям. Было около половины первого. Я понимала, что Брюдерли замерз и устал. «Время для превращения», - еле слышно бормотали могучие рейнджеры.
Мы поднялись и пошли к своим номерам по длинному темному коридору. Брюдерли нежно и многообещающе держал меня за руку, а усталые мальчишки безвольно тащились следом. Фанничка спала так крепко, словно ничто не могло ее побеспокоить.
- И как мы это сделаем? – напряженно спросила я.
- Что ты имеешь в виду? – спросил Брюдерли тем же тоном.
- Ты знаешь, что.
- Нет, не знаю, - ответил Брюдерли, - все становится слишком сложным.
Черт возьми, - думала я. Он еще и ломается. Что он задумал, этот мужчина с длинными ресницами и бархатистыми глазами? Я недостаточно привлекательна для него? Или он так и не понял, что я хочу его? Может, он не обращает внимания на такие мелочи, потому что вечно занят спасением лягушек и воробьев? Боже мой, - думала я, - ведь это будет первый раз, когда мне откажут. Моя психика этого не перенесет. И мне придется записаться на групповую терапию для женщин климактерического возраста, чтобы пережить эту травму.
Мы растеряно остановились у входа в наши номера. В точности, как я неделю назад. С директором Карлом. Тот, помнится, решительно сказал, что войдет внутрь вместе со мной, и что ему уже случалось видеть номер отеля изнутри.
А Брюдерли? С чего вдруг он остановился?
Дети охотно исчезли за дверьми. Было слышно, как они спускают воду в туалете, и как валятся на кровати.
Аллилуйя, - подумала я. Есть на небе кто-то, благосклонный ко мне.
Мы с Брюдерли разошлись по своим номерам, укрыли каждый своих детей и потушили свет.
И снова оказались там. В коридоре.
- Это все так непросто, или как, - сказал он неожиданно хриплым голосом.
- Неа, - ответила я.
Вот мы, наконец, от них отделались, впервые за все время отпуска ни один из них не издает ни звука, но нам негде укрыться. Марии с Иосифом, должно быть, тоже приходилось стоять в коридоре.
Мы ограничились жарким поцелуем в коридоре. Прямо, как двадцать лет назад, - подумала я, - когда приходилось обжиматься по коридорам, потому что больше было негде. Но это только распаляло страсть. Делать украдкой что-то запретное куда приятнее, чем вместе ложиться в супружескую постель.
- Знаешь, ты мне очень-очень нравишься, - с чудесным швейцарским акцентом прошептал мне на ухо Брюдерли. Снаружи блеснуло. Как в тему!
- Ты мне тоже! – мы целовали и гладили друг друга нежно, дико и бурно, я не могла разомкнуть объятий, он дышал мне в ухо тяжело и жарко, я гладила его влажные волосы и шею, а потом его руки добрались туда, где, казалось, все вот-вот взорвется. Я чувствовала, как его руки задирают подол платья, и невероятно возбудилась, почувствовав его удивление, когда он обнаружил, что под платьем ничего не надето. Он гладил мои ноги и спину, а потом я ощутила его ладони на своих ягодицах, его крепкие, теплые, сухие ладони, прикосновения которых я так сильно желала, и он застонал, и я застонала, и он зажал мою ногу у себя между ног, и страсть моя была так велика, что я хотела сию же секунду упасть вместе с ним на пол, здесь и сейчас. Давай просто сделаем это! Жизнь так коротка! Просто, на полу в коридоре! Давай же, Брюдерли! Нечего стесняться. Снаружи снова блеснула зарница.
- Нет, так не пойдет, - внезапно закашлялся Брюдерли.
- Почему нет, - умоляюще возразила я, - очень даже пойдет! Я хочу тебя прямо сейчас! Пожалуйста!
Давай, мы здесь совсем одни. Кроме нас во всем мире не осталось ни единой живой души, слышишь!
Мои руки нащупывали его ремень. Я хотела получить то, что увидела еще в первый день! Он выпирал так многообещающе, так мощно. Он нужен мне прямо сейчас. СЕЙЧАС! Черт побери, как может мужчина так жеманиться!
Я сладострастно извивалась в его объятиях. Не останавливайся! Какой же ты зануда!
- Нет, - резко сказал он. Несмотря на всю нежность, голос его звучал бесцеремонно. Он отстранил меня на расстояние вытянутой руки. Мое платье упало вниз, как театральный занавес после спектакля.
Я пристально уставилась на него. И шептала без остановки:
- Почему нет?
- Так не пойдет, - строго сказал он.
- Ну конечно пойдет, - настаивала я, - я же чувствую, что пойдет! И КАК пойдет!
- Я не могу тебе объяснить…
- Ты и не должен. Я просто хочу тебя… - я застонала. Я просто хочу тебя. Это что, так трудно понять, кривоногий швейцаришка?! – Каждому дню можно добавить больше жизни. Ты же сам говорил!
- Но не стоит совсем лишать его жизни! – был ответ.
В этот миг я услышала шаги. Я уткнулась лицом в его плечо в надежде, что запоздалый постоялец тактично пройдет мимо нас.
Шаги приблизились. Я ждала. Сердце мое стучало. Предвкушение, и похоть и блаженство таяли на глазах. Почему Брюдерли не хочет меня? Со мной еще никогда такого не случалось, никогда! Я всегда получала то, чего хотела, а иногда даже то, чего не хотела, то есть, хотела, но уже потом, когда ничего нельзя было с этим поделать. Но это? Чтобы я предлагала кому-то свое сердце, а он говорил, о, нет, я хочу, но не буду, - такого со мной никогда, никогда, никогда не случалось.
Я старею, - подумалось мне. И это первые ласточки. Скоро я буду радоваться, если мусорщик присвистнет мне вслед.
Эти шаги! Нет, чтобы скромно удалиться!
- Фрау Цис? – раздался женский голос.
Брюдерли, как истинный рыцарь, оправил мое платье. Я зажмурилась и попыталась стать невидимой.
- Извините, если я вас побеспокоила!
- Нет, - промямлила я в плечо Брюдерли, - НЕ БУДУ я вас извинять!
- Там был фото-граф, я его только что прогнала…
- ЧТО?
- Я думала, он обычный постоялец, но он все время наплюдал за вами, а потом фотографировал вас, и я только хотела скасать, что вам лучше пойти в сфой номер..
Меня охватила слепая ярость. Да они же прямо как комары! Как тараканы!! И что я им такого сделала? Почему они никак не оставят меня в покое? Чего они добиваются? Ради чего все это? Ради фотографий, на которых Франка Цис целуется и обжимается со швейцарским туристом?
Брюдерли! А потом еще выяснится, что ты никакой не турист. Потом окажется, что ты с ними из одной шайки. Но я в это не верю. Я не могу и не хочу верить в это.
Женщина удалилась обратно на ресепшен.
А я смотрела в глаза Брюдерли, в темно-карий бархат, прикрытый длинными ресницами. Он с сожалением смотрел на меня.
- Нам не стоит этого делать, - хрипло прошептал он.
- Почему нет, Брюдерли? Пожалуйста, скажи мне, - мой голос осип так, словно я орала несколько часов подряд, - пожалуйста, скажи мне, что происходит. Иначе я потеряю веру в человечество!
- Я не могу тебе сказать, - был ответ, - я не всегда играл в открытую, или как.
- Да что это значит! – я отступила на шаг и попыталась заглянуть ему в лицо. Дежурное освещение в коридоре отбрасывало призрачные тени. В его свете знакомое и дорогое мне лицо выглядело чужим и зловещим. Вот оно как. Значит, он и есть шпион! Он работает на газетчиков! Один из тех, кому заплатили кучу денег, чтобы следить за мной! Подсадная утка. Но зачем? ЗАЧЕМ? Ведь не ради пары тупых заголовков и кучки снимков, сделанных скрытой камерой?
Я вдруг почувствовала, как сильно замерзли мои обнаженные руки. Пошатнувшись, я отступила на три шага назад и прислонилась к стене. И пристально уставилась на Брюдерли, скрытого в полумраке.
Может, все это мои фантазии? Кому может быть интересно наблюдать за мной? Я ведь совсем маленькая, незначительная звездочка на самом горизонте. Разве нет на свете людей поважнее, более подходящих для заголовков в мертвый сезон?
Прошу тебя, Брюдерли. Помоги мне. Скажи, что я все себе напридумывала. Скажи, что ты милый безобидный папаша, которому совершенно случайно достался соседний со мной номер. Скажи, что я нравлюсь тебе так же сильно, как и ты мне.
Брюдерли ничего не сказал. Он только смотрел на меня с бесконечной печалью в глазах.
- Что ты от меня скрываешь? – выдавила я.
- Я не могу тебе сказать, - пробормотал он. Его ладони вцепились одна в другую, - я с самого начала должен был что-то сказать тебе. Но я не могу.
Сердце мое замерло.
НЕТ! Только не так, безо всякого предупреждения! В один миг все начало рушиться. Я опустила руки и поискала носовой платок. Он протянул мне свой. Я высморкалась и протянула его назад.
- Не могу в это поверить, - пролепетала я, - не могу и не хочу.
- Во что ты не можешь поверить? Скажи мне!
- А я доверяла тебе, - выкрикнула я из последних сил, - я доверяла тебе своих детей, свои мысли и заботы, я чуть было не переспала с тобой.
А потом я шмыгнула в свой номер и заперла за собой дверь.
Бросилась на кровать и долго смотрела в темноту.
Я так и не сомкнула глаз, пока не забрезжил рассвет. Включив ночную лампу, я набросила футболку и босиком вышла на террасу. Меня окутал влажный душный утренний воздух. Первые цикады начали свою бодрую и неутомимую песнь. Я несколько раз глубоко вздохнула. Моросил дождь, кругом было серо и безлюдно. Клочья тумана лениво ползли по траве. Лошадки всхрапывали в стойлах. Кусты спелой малины согнулись под серым небом в зловещем поклоне. На каждой ветке висело множество крупных капель, которые падали на землю, будто слезы. И стекались в маленькие лужи. Иногда по мокрой траве скачками пробегала сердитая лягушка. На столике на террасе безмолвно лежал, вытянув руки к небу, одинокий могучий рейнджер.
«Время для превращения», - подумала я, ежась от холода. Потом вернулась в номер и достала чемоданы из шкафов.
Я надела к ужину черное платье свободного кроя длиной по щиколотку. Под которым у не было ничего кроме горячей от страсти загорелой кожи. Вот уже много лет я не чувствовала себя такой счастливой. Мы сидели лицом к лицу на террасе в мягком свете фонариков, отраженном в бокалах с красным вином, и молча смотрели друг на друга. Была пятница, а по пятницам на террасе всегда пел течинский хор. Вообще-то, это был не совсем хор, скорее, горстка крестьян из тех самых окрестных деревень, в которых не было электричества и телевизора. Музыканты наяривали на губной гармошке слащавые итальянские мелодии. Там было несколько старых морщинистых мужчин с золотыми зубами во рту и две-три женщины в розовых жакетах ручной вышивки, самоотверженно выводившие трели в окружении занятых едой постояльцев. Звук выходил ужасный, однако странным образом он удачно сочетался с монотонным хрипением лягушек, которые тоже собрались на террасе, чтобы поквакать о своих душевных муках.
Нас с Брюдерли охватила жаркая волна нежности. Я была по уши влюблена в этого чудесного кривоногого швейцарца. И с каждым искрящимся бокалом вина и каждой новой течинской народной песней в исполнении крестьянско-лягушачьего хора страсть моя все разгоралась. К тому же, теперь поблизости не было ни единого фотографа или журналиста. ИЛИ КАК?
Я сняла правую туфлю, и ступня моя принялась ласкать под столом моего желанного мужчину. Справа и слева от нас ужинали постояльцы, пили и болтали, и никто не выказывал недовольства нашими взглядами или жестами.
Прискакал официант с вопросом, не желаем ли мы десерт.
Мне ужасно захотелось ассорти пикантного сыра.
Брюдерли тоже захотелось пикантного сыра.
Двое официантов прикатили огромную деревянную тележку, на которой лежало с дюжину различных сыров, заботливо обложенных спелым сочным виноградом, грецкими орехами, кружочками груши и семенами подсолнечника. Вопреки своим обычаям я выбрала не то пять, не то шесть сортов. Когда официанты удалились, я поставила тарелку в центр:
- Брюдерли, давай съедим ее на брудершафт.
О, Боже, думала я, сделай так, чтобы дети вечно сидели в паровозике, пусть хоть превратятся в деревянные чурбаны, пожалуйста, пусть они сегодня ночью не выходят оттуда! Пусть выйдут только завтра. К завтраку. Ну, пожалуйста, Господи! И пусть Фанничка, укутанная в зеленое шерстяное одеяльце, побудет Спящей Красавицей. Ей не обязательно спать сотню лет. Достаточно одной ночи.
Кажется, Брюдерли думал о том же. Он отправил мне в рот кусочек пряного мягкого сыра, а затем спелую ягоду. Я закрыла глаза, чтобы получше ощутить на языке всю вкусовую гамму. С удовольствием съела бы и палец, но Брюдерли осторожно убрал его.
Я была полностью захвачена этой игрой в угощение сыром и облизывание пальцев, томное прикрывание глаз и ласки ножкой под столом. А течинский крестьянский хор горланил горестно свое «Солемио» и «Течино гранде», а лягушки подквакивали в такт. Остановись, мгновенье, ты прекрасно!
Сыр, облизывание ароматных пальцев, заигрывание под столом и вино накалили атмосферу до предела. Течинский крестьянский и лягушачий хоры настолько распалили меня, что я позабыла о постояльцах вокруг. Мое влечение к Брюдерли было не удержать. Я жадно поедала глазами моего швейцарского возлюбленного. Он пожирал меня взглядом в ответ. Это было совершенно невыносимо и в то же время просто восхитительно.
- Умеешь ты смотреть, - хрипло сказал он, - это чистая эротика, то, как ты смотришь!
Ну конечно я умею смотреть, - думала я. Но это еще не все! Я способна на большее, чем просто смотреть, попробуй угадать, что еще я умею!
- Как думаешь, дети не посидят в паровозе еще немного? – спросила я, горя от страсти, - мы могли бы закрыть их снаружи. Или подпереть дверь креслом-качалкой.
- Не знаю, - сдержанно ответил он, - а чего ты хочешь?
Да ладно тебе, кривоногий швейцарец!
Хор с натугой добрался до заключительного аккорда. Давай уже, Брюдерли! Я хочу тебя, не сходя с этого места!
И только вновь скрестились наши взгляды, и только я послала ему самый эротический из своих взглядов, и только большой палец моей правой ноги нащупал твердый холмик между ног Брюдерли, как прибежали наши четверо сыновей. В этот миг я пожелала, чтобы они заледенели. И превратились в мороженое. В четверых мальчишек глубокой заморозки, сделанных из земляничного, шоколадного, абрикосового и ванильного мороженого.
- Мама! В бассейне лягушка!
- Да, милые мои детки. Идите, поглядите, как она плавает. Можете еще часика два не ложиться спать.
- Спаси ее Брюдерли! Она тонет!
- Ни одна лягушка не утонет в воде, - в отчаянии простонала я. Мне хотелось вопить от вожделения.
- Паидьом бистро глидьеть! – теребили Брюдерли швейцарские дети, - в кхлорной вадде он помрьет, или как!
- Ну, значит, помрет, - мудро заметила я, - не каждой лягушке суждено дожить до восьмидесяти. Пойдите, поиграйте немного.
- Нет-нет, бедная лягушка умриот! Папа, ты должен ошивьить ее! Как ти можьешь просто сидьеть тут!
Брюдерли немедленно поднялся. Вот когда я вспомнила об Энно! Он бы заварил выход из паровозика и наложил свое вето сверху, а потом потребовал бы позвать к нему машиниста, и в разговоре с ним особо подчеркнул, что мы непременно сделаем то, что собирались, а по поводу лягушки в бассейне прочел бы целую лекцию на тему гигиены.
Для Брюдерли желания детей всегда были превыше своих собственных. Хотя желать было уже нечего. Эх, нечасто мой палец нащупывал что-то столь же приятное, как та волшебная выпуклость под столом с сырной тарелкой. Я проклинала всех лягушек и всех детей этого мира. А он бросил мне скорбный взгляд и пошел вслед за сыновьями к бассейну.
Чертова тупая лягушка, чтоб ты сдохла! – бормотала я себе под нос, отыскивая туфлю под столом. Обувшись, я допила жирный от сыра бокал Брюдерли, боясь, как бы услужливый официант не унес его. А потом, прихватив свой бокал, покатила коляску со спящей под зеленым одеяльцем Фанничкой к темному бассейну. Провожаемая удивленными взглядами. Я прошла мимо цветущих зарослей, мимо пальм, под которыми нам случалось сидеть, ожидая пробуждения спящей под лежанками Фаннички. И почему тебе, дурацкий лягушачий принц, приспичило падать в бассейн именно сейчас. Когда я чуть было не добралась до золотых шариков Брюдерли. Если я тебя поймаю, то зажарю или брошу в суп. Я миновала изящный мостик и заглянула в подсвеченный бассейн. И правда. Лягушка идеальным брассом нарезала круги. Плавала она просто безупречно.
- Смотрите, дети, вот что я называю плавать брассом, - крикнула я со своего судейского места, - вам стоит брать с нее пример!
- Мама! Как ты можешь быть такой жестокой? Она умирает!
Дети стояли на коленях на бортике и гнали руками волну, пытаясь направить бедную испуганную лягушонку в нужную сторону. Лягушонка подсвечивалась снизу, и казалось, можно разглядеть все ее внутренности. Милое вертлявое создание!
- Пап-пии! – орали швейцарские мальчишки, - ты толшен прыигнуть! Тафай спаси ефо!
- Давай, Брюдерли! – подначивали мои сыновья, - ты же не бросил воробья умирать!
- Ведь и нас ты тоже спас, когда мы потерпели кораблекрушение! – с легкой насмешкой припомнила я.
Где-то блеснула краткая вспышка, один раз, потом еще. Ого, подумала я. Неужели зарница? Или кто-то из постояльцев устроил фотосессию на террасе?
Брюдерли быстро огляделся, не заметит ли кто-то из постояльцев его непристойность, но тут снова заголосил течинский крестьянский хор, так что Брюдерли, пристыженно взглянув на меня, снял свои узкие джинсы. Я отметила, что бугорок на его трусах-боксерах уменьшался буквально на глазах. Рубашка-поло полетела на кактус, потом раздался всплеск, и Брюдерли в свете подводных прожекторов поплыл за лягушкой.
Дети вопили и подбадривали его.
- Тафай, папа, ты толшен поймайт ефо!
- Нье отпускай! Схфатай и дерши!
В этот миг я хотела сама стать лягушкой.
А лягушка заходила на пятый круг. В жизни не видела, чтобы зверушка плавала с такой скоростью! Как быстро двигались ее задние лапки! А передние крутились быстрее, чем пропеллер вертолета, но Брюдерли оказался проворнее: прицельным рывком схватил барахтающееся тельце и зажал в кулаке. Под оглушительный шквал детских аплодисментов он бережно выпустил трепыхающееся создание обратно в пруд, к сонной стае золотых рыбок. О, как сильно я любила его в этот момент! Вечно он выпускает на волю пчелок и мотыльков, спасает маленьких воробушков и многодетных мамочек, и при этом всегда остается тихим и скромным!
Я пожелала этим же вечером непременно заключить его в свои объятия, почувствовать его целиком, всего без остатка, и телом и душой. Если я когда-либо в жизни чего и хотела по-настоящему, то именно этого и именно сейчас! Но как же это устроить?
Дети немедленно потребовали холодного чаю и «глаззе», и пожелали, во что бы то ни стало, сидеть с нами за столом. Итак, вся наша компания вернулась на террасу и нагрузила официанта новыми заказами, а мы с Брюдерли попытались скомпенсировать буйную страсть невинной болтовней.
Никто из детей не оказал нам любезности утомиться и отправиться в постель. Только Фанни. Она спала как ангелочек.
Наконец, когда крестьянский хор умолк, и лягушачий хор тоже, когда стол с десертами опустел, и последний графин вина тоже, когда почти все постояльцы ушли с террасы, дети проявили определенный интерес к своим постелям. Было около половины первого. Я понимала, что Брюдерли замерз и устал. «Время для превращения», - еле слышно бормотали могучие рейнджеры.
Мы поднялись и пошли к своим номерам по длинному темному коридору. Брюдерли нежно и многообещающе держал меня за руку, а усталые мальчишки безвольно тащились следом. Фанничка спала так крепко, словно ничто не могло ее побеспокоить.
- И как мы это сделаем? – напряженно спросила я.
- Что ты имеешь в виду? – спросил Брюдерли тем же тоном.
- Ты знаешь, что.
- Нет, не знаю, - ответил Брюдерли, - все становится слишком сложным.
Черт возьми, - думала я. Он еще и ломается. Что он задумал, этот мужчина с длинными ресницами и бархатистыми глазами? Я недостаточно привлекательна для него? Или он так и не понял, что я хочу его? Может, он не обращает внимания на такие мелочи, потому что вечно занят спасением лягушек и воробьев? Боже мой, - думала я, - ведь это будет первый раз, когда мне откажут. Моя психика этого не перенесет. И мне придется записаться на групповую терапию для женщин климактерического возраста, чтобы пережить эту травму.
Мы растеряно остановились у входа в наши номера. В точности, как я неделю назад. С директором Карлом. Тот, помнится, решительно сказал, что войдет внутрь вместе со мной, и что ему уже случалось видеть номер отеля изнутри.
А Брюдерли? С чего вдруг он остановился?
Дети охотно исчезли за дверьми. Было слышно, как они спускают воду в туалете, и как валятся на кровати.
Аллилуйя, - подумала я. Есть на небе кто-то, благосклонный ко мне.
Мы с Брюдерли разошлись по своим номерам, укрыли каждый своих детей и потушили свет.
И снова оказались там. В коридоре.
- Это все так непросто, или как, - сказал он неожиданно хриплым голосом.
- Неа, - ответила я.
Вот мы, наконец, от них отделались, впервые за все время отпуска ни один из них не издает ни звука, но нам негде укрыться. Марии с Иосифом, должно быть, тоже приходилось стоять в коридоре.
Мы ограничились жарким поцелуем в коридоре. Прямо, как двадцать лет назад, - подумала я, - когда приходилось обжиматься по коридорам, потому что больше было негде. Но это только распаляло страсть. Делать украдкой что-то запретное куда приятнее, чем вместе ложиться в супружескую постель.
- Знаешь, ты мне очень-очень нравишься, - с чудесным швейцарским акцентом прошептал мне на ухо Брюдерли. Снаружи блеснуло. Как в тему!
- Ты мне тоже! – мы целовали и гладили друг друга нежно, дико и бурно, я не могла разомкнуть объятий, он дышал мне в ухо тяжело и жарко, я гладила его влажные волосы и шею, а потом его руки добрались туда, где, казалось, все вот-вот взорвется. Я чувствовала, как его руки задирают подол платья, и невероятно возбудилась, почувствовав его удивление, когда он обнаружил, что под платьем ничего не надето. Он гладил мои ноги и спину, а потом я ощутила его ладони на своих ягодицах, его крепкие, теплые, сухие ладони, прикосновения которых я так сильно желала, и он застонал, и я застонала, и он зажал мою ногу у себя между ног, и страсть моя была так велика, что я хотела сию же секунду упасть вместе с ним на пол, здесь и сейчас. Давай просто сделаем это! Жизнь так коротка! Просто, на полу в коридоре! Давай же, Брюдерли! Нечего стесняться. Снаружи снова блеснула зарница.
- Нет, так не пойдет, - внезапно закашлялся Брюдерли.
- Почему нет, - умоляюще возразила я, - очень даже пойдет! Я хочу тебя прямо сейчас! Пожалуйста!
Давай, мы здесь совсем одни. Кроме нас во всем мире не осталось ни единой живой души, слышишь!
Мои руки нащупывали его ремень. Я хотела получить то, что увидела еще в первый день! Он выпирал так многообещающе, так мощно. Он нужен мне прямо сейчас. СЕЙЧАС! Черт побери, как может мужчина так жеманиться!
Я сладострастно извивалась в его объятиях. Не останавливайся! Какой же ты зануда!
- Нет, - резко сказал он. Несмотря на всю нежность, голос его звучал бесцеремонно. Он отстранил меня на расстояние вытянутой руки. Мое платье упало вниз, как театральный занавес после спектакля.
Я пристально уставилась на него. И шептала без остановки:
- Почему нет?
- Так не пойдет, - строго сказал он.
- Ну конечно пойдет, - настаивала я, - я же чувствую, что пойдет! И КАК пойдет!
- Я не могу тебе объяснить…
- Ты и не должен. Я просто хочу тебя… - я застонала. Я просто хочу тебя. Это что, так трудно понять, кривоногий швейцаришка?! – Каждому дню можно добавить больше жизни. Ты же сам говорил!
- Но не стоит совсем лишать его жизни! – был ответ.
В этот миг я услышала шаги. Я уткнулась лицом в его плечо в надежде, что запоздалый постоялец тактично пройдет мимо нас.
Шаги приблизились. Я ждала. Сердце мое стучало. Предвкушение, и похоть и блаженство таяли на глазах. Почему Брюдерли не хочет меня? Со мной еще никогда такого не случалось, никогда! Я всегда получала то, чего хотела, а иногда даже то, чего не хотела, то есть, хотела, но уже потом, когда ничего нельзя было с этим поделать. Но это? Чтобы я предлагала кому-то свое сердце, а он говорил, о, нет, я хочу, но не буду, - такого со мной никогда, никогда, никогда не случалось.
Я старею, - подумалось мне. И это первые ласточки. Скоро я буду радоваться, если мусорщик присвистнет мне вслед.
Эти шаги! Нет, чтобы скромно удалиться!
- Фрау Цис? – раздался женский голос.
Брюдерли, как истинный рыцарь, оправил мое платье. Я зажмурилась и попыталась стать невидимой.
- Извините, если я вас побеспокоила!
- Нет, - промямлила я в плечо Брюдерли, - НЕ БУДУ я вас извинять!
- Там был фото-граф, я его только что прогнала…
- ЧТО?
- Я думала, он обычный постоялец, но он все время наплюдал за вами, а потом фотографировал вас, и я только хотела скасать, что вам лучше пойти в сфой номер..
Меня охватила слепая ярость. Да они же прямо как комары! Как тараканы!! И что я им такого сделала? Почему они никак не оставят меня в покое? Чего они добиваются? Ради чего все это? Ради фотографий, на которых Франка Цис целуется и обжимается со швейцарским туристом?
Брюдерли! А потом еще выяснится, что ты никакой не турист. Потом окажется, что ты с ними из одной шайки. Но я в это не верю. Я не могу и не хочу верить в это.
Женщина удалилась обратно на ресепшен.
А я смотрела в глаза Брюдерли, в темно-карий бархат, прикрытый длинными ресницами. Он с сожалением смотрел на меня.
- Нам не стоит этого делать, - хрипло прошептал он.
- Почему нет, Брюдерли? Пожалуйста, скажи мне, - мой голос осип так, словно я орала несколько часов подряд, - пожалуйста, скажи мне, что происходит. Иначе я потеряю веру в человечество!
- Я не могу тебе сказать, - был ответ, - я не всегда играл в открытую, или как.
- Да что это значит! – я отступила на шаг и попыталась заглянуть ему в лицо. Дежурное освещение в коридоре отбрасывало призрачные тени. В его свете знакомое и дорогое мне лицо выглядело чужим и зловещим. Вот оно как. Значит, он и есть шпион! Он работает на газетчиков! Один из тех, кому заплатили кучу денег, чтобы следить за мной! Подсадная утка. Но зачем? ЗАЧЕМ? Ведь не ради пары тупых заголовков и кучки снимков, сделанных скрытой камерой?
Я вдруг почувствовала, как сильно замерзли мои обнаженные руки. Пошатнувшись, я отступила на три шага назад и прислонилась к стене. И пристально уставилась на Брюдерли, скрытого в полумраке.
Может, все это мои фантазии? Кому может быть интересно наблюдать за мной? Я ведь совсем маленькая, незначительная звездочка на самом горизонте. Разве нет на свете людей поважнее, более подходящих для заголовков в мертвый сезон?
Прошу тебя, Брюдерли. Помоги мне. Скажи, что я все себе напридумывала. Скажи, что ты милый безобидный папаша, которому совершенно случайно достался соседний со мной номер. Скажи, что я нравлюсь тебе так же сильно, как и ты мне.
Брюдерли ничего не сказал. Он только смотрел на меня с бесконечной печалью в глазах.
- Что ты от меня скрываешь? – выдавила я.
- Я не могу тебе сказать, - пробормотал он. Его ладони вцепились одна в другую, - я с самого начала должен был что-то сказать тебе. Но я не могу.
Сердце мое замерло.
НЕТ! Только не так, безо всякого предупреждения! В один миг все начало рушиться. Я опустила руки и поискала носовой платок. Он протянул мне свой. Я высморкалась и протянула его назад.
- Не могу в это поверить, - пролепетала я, - не могу и не хочу.
- Во что ты не можешь поверить? Скажи мне!
- А я доверяла тебе, - выкрикнула я из последних сил, - я доверяла тебе своих детей, свои мысли и заботы, я чуть было не переспала с тобой.
А потом я шмыгнула в свой номер и заперла за собой дверь.
Бросилась на кровать и долго смотрела в темноту.
***
Я так и не сомкнула глаз, пока не забрезжил рассвет. Включив ночную лампу, я набросила футболку и босиком вышла на террасу. Меня окутал влажный душный утренний воздух. Первые цикады начали свою бодрую и неутомимую песнь. Я несколько раз глубоко вздохнула. Моросил дождь, кругом было серо и безлюдно. Клочья тумана лениво ползли по траве. Лошадки всхрапывали в стойлах. Кусты спелой малины согнулись под серым небом в зловещем поклоне. На каждой ветке висело множество крупных капель, которые падали на землю, будто слезы. И стекались в маленькие лужи. Иногда по мокрой траве скачками пробегала сердитая лягушка. На столике на террасе безмолвно лежал, вытянув руки к небу, одинокий могучий рейнджер.
«Время для превращения», - подумала я, ежась от холода. Потом вернулась в номер и достала чемоданы из шкафов.
Комментариев нет:
Отправить комментарий