Мы отлично проводили время.
Утром около десяти мы все вместе собирались на завтрак за круглым столом: папа, мама и пятеро детей. Четверо мальчишек быстро убегали, а мы с Брюдерли мирно читали газету – «Цюрихские новости». Фанни, одетая в подгузник, расхаживала среди гостей, кидалась крошками в воробьев или любезничала с постояльцами. Иногда она, стесняясь, прибегала к нам и прятала головку у меня на коленях. Я гладила лысинку с тремя торчащими волосинками, потом проверяла попку, и если воздух был чист, отпускала малышку в новое путешествие.
Поздним утром мы обычно устраивались в своем излюбленном месте в тени у бассейна. Мальчишки часами барахтались в воде, а мы с Фанни ходили босиком по траве или плескались на мелководье или наблюдали за золотыми рыбками или просто отдыхали.
Около полудня я укутывала моего чудесного восхитительного мокрого толстопопика в полотенце и клала к себе на живот, и мы раскачивались в гамаке. Кругом царил мир и покой. Брюдерли относился к моим сыновьям с той же ответственностью, что и к своим собственным. Мальчишки перекусывали чем-нибудь в баре, а я наслаждалась холодной минералкой, которую мне приносил официант, и наблюдала за моей чудесной спящей малышкой.
После обеда мы с Брюдерли выбирали, чем бы заняться.
- Мы можем пойти в грот и взять с собой бутылочку красного вина, - предлагал он. Я бы с удовольствием упилась вместе с ним в гроте, рассказала ему всю свою жизнь и спросила его мнение о сотнях самых разных вещей.
- Но что нам делать в гроте с красным вином и пятью детьми? – вздыхала я.
- Можем покататься на моторке, - кричали дети, а я умоляла не заставлять меня снова залезать на борт вонючей раскачивающейся ветхой посудины.
- Мам, пусть Брюдерли поедет с нами!
- Ты можешь остаться на берегу с Фанни!
От такого предложения трудно отказаться.
Мы всемером садились в его Мерседес, четверо старших детей сзади, мама с малышкой – на переднем пассажирском сиденье. Брюдерли был отличным водителем. И я доверяла ему свою жизнь и жизни своих детей. Это казалось само собой разумеющимся, словно мы уже сотню лет были знакомы.
Он катался с детьми на лодке, купался с ними в озере и ловил рыбу на берегу. Он все знал и все умел. И никогда не говорил лишнего слова. А я наслаждалась обществом Фаннички и своих сыновей и покоем. Никто не бомбардировал меня своими требованиями или вопросами. Никто из прессы больше не звонил. Я гнала прочь мысли о Мартине Гансе и «Важном по выходным». Кто вообще читает этот мусор? Среди моих знакомых, если мне не изменяет память, таких никогда не было.
Однажды днем я сидела на площади в Локарно. Брюдерли с детьми отправились кататься на экскурсионном паровозике. Я пила капучино, Фанни гонялась за голубями. Зазвонил мобильник. О, нет, - подумала я. Пожалуйста, только не сейчас. И зачем я только включила эту проклятую штуковину. Но ведь это мог быть звонок от Энно.
- Редакция «Счастливой женщины», меня зовут Зильберштрене. Фрау Цис?
- Чем я могу вам помочь, фрау Зильберштрене?
Ясное дело, если ты работаешь редактором «Счастливой женщины», тебя обязательно должны звать Зильберштрене – «серебряная прядь».
- Мы были бы ужасно рады написать о вас.
- О, нет, фрау Зильберштрене, ничего не получится, - ответила я.
- Мы знаем, что вы проводите отпуск в Швейцарии, - сказала фрау Зильберштрене, - и мы бы с радостью приехали к вам.
- Нет-нет, спасибо, это очень мило, но ничего не выйдет.
- Весь мир уже знает, что вы будете вести свое собственное ток-шоу.
- А еще весь мир знает, - дополнила я, - что я жуткая карьеристка, и что я слаба на передок, что бросаю своих детей и иду по трупам, лишь бы попасть на телевидение.
Глазами души я видела, как Энно отчаянно машет руками и лупит себя ладонью по лбу. Да она же все записывает, глупая ты девчонка! Пресса не понимает иронии!
- Мы предпочли бы описать это с вашей личной точки зрения, - сказала «Счастливая женщина», - мы не жаждем вашей крови. Мы хотим показать своим читательницам женщин, которые счастливы своей жизнью.
- Дорогая фрау Зильберштрене, - сказала я, - в настоящее время я действительно очень счастлива, и я боюсь, что это быстро пройдет, если вы или ваши коллеги вмешаетесь в мои швейцарские каникулы.
- Мы это понимаем, фрау Цис, и, разумеется, уважаем ваше личное пространство. Но вы наверняка смогли бы уделить нам два-три часика? И потом, мы хотим сделать эксклюзивное интервью. То есть, вам не придется больше общаться ни с кем другим. Мы предоставим вам предварительный материал для утверждения. Мы не из тех, кто нанесет удар в спину.
Это прозвучало так вежливо, так очаровательно, абсолютно безо всякого принуждения. И она не угрожала мне девятью миллионами врагов. И все же. Я должна научиться говорить «нет». Это мое время. Мое, и Брюдерли и детей.
- Мне жаль, но на этот раз я, к своему прискорбию, вынуждена ответить «нет».
- Но вы ведь будете вести свое собственное шоу на телевидении?
- Видите ли, фрау Зильберштрене, это вообще-то секрет. И если бы тот добрый человек из «Важного по выходным» не написал об этом, то ни одна живая душа и не узнала бы, и вы бы мне не позвонили, и меня на каникулах никто, включая вас, не тревожил бы, а в сентябре, если все получится как надо, мы бы рассказали об этом – в нужное время в нужном месте. А сейчас просто забудьте!
- Дорогая фрау Цис, чем дальше, тем больше будет таких просьб. Я только хочу вас попросить, если все же передумаете – вспомните обо мне.
- Окей, фрау Зильберштрене, - сказала я, - если я за время отпуска еще хотя бы раз заговорю с журналистом, этим журналистом будете вы.
- Слово женщины женщине, - обрадовалась фрау Зильберштрене, - один ваш звонок, и мы сразу же приедем. У моего фотографа есть личный самолет. Вашим детям это ведь понравится? Мы бы выбрали в Швейцарии пару прекрасных мест и провели с вами замечательный день. И день отпуска, который вы потеряете по нашей вине, мы вам, разумеется, оплатим.
- Звучит очень заманчиво, - сказала я, - но не думаю, что до этого дойдет.
Мы сердечно распрощались и пожелали друг другу хорошего дня.
Я в задумчивости положила телефон на стол.
Как странно. Раньше я думала, что быть знаменитой очень круто. Но в том, чтобы в твою жизнь день и ночь ломились всякие незнакомцы, следили за тобой, набрасывались с расспросами, изучали под микроскопом, чтобы недреманное око изучало любую мелочь, интерпретировало и оценивало ее на свой лад, а затем преподносило миллионам других незнакомцев, - в этом нет ничего хорошего. Если ты откажешься, они напишут, что захотят. А согласишься – надейся на удачу, чтобы тебе не попались зловредные журналисты, которые исковеркают каждое твое слово! И ты будешь выглядеть либо грубиянкой, либо капризной и замкнутой букой. И что мне прикажете делать?
В этот миг из-за угла показался синий паровозик. В самом последнем вагончике сидели четверо малышей и большой Брюдерли. Что за дивная картина! Не успел паровозик остановиться, как все они беспокойно высыпали наружу и набросились на меня.
- Мама, Брюдерли обещал, что сейчас мы пойдем, и он нам чего-нибудь купит.
- Так я и знала, - ответила я, - у вас и так всего навалом. И вы только что покатались на паровозике. А до этого ели картошку-фри. А еще раньше вы четыре часа подряд плескались в бассейне. И что еще вы просите вам купить?
- Прости, - сказал Брюдерли, - но я пообещал всем мальчикам, что они смогут что-нибудь себе выбрать, или как? Позволь мне сделать им подарок… - он устремил на меня странно печальный взгляд.
- Ну, раз уж ты им пообещал…
- Мама, я пить хочу!
- И я, и я тоже!
- Сядьте все и закройте рты на замок. Кто хочет чаю со льдом?
- Я! – издала моя банда единый вопль. Но садиться никто не стал.
Вилли побежал за Фанни, которая бегала за голубями. Остальные дети побежали за Вилли, который побежал за Фанни. Голуби в панике разлетелись.
- Побыть с детьми – бесценно, или как?! Нельзя добавить жизни ни единого дня, но каждому дню можно добавить больше жизни!
Я наблюдала за ним. Боже, как же я привязалась к этому парню за последние дни. Он замечательный отец. Чуткий, скромный, спокойный человек. Такой, который может наслаждаться жизнью, просто созерцая ее. Который спасает воробушков, прислушивается к детям и опекает глупых приезжих мамаш. Безо всякой для себя выгоды.
- Брюдерли, - сказала я, подавляя желание погладить его по руке, - ты так много даешь детям! Ты не должен ничего им покупать. Я как раз пытаюсь отучить детей требовать всего, что только захочется. Иначе им всегда будет мало. Это не пойдет им на пользу.
- Но они с тобой всегда, а со мной только во время каникул, или как.
Бедный Брюдерли. У него был свой собственный тяжкий крест. Однажды он рассказал мне, что жена прервала с ним всяческое общение и крайне редко позволяет видеться с детьми. Он не сказал, почему. А расспрашивать я, конечно же, не захотела.
- Здорово, что бывают такие чудесные отцы, как ты, - вслух подумала я.
- Я чудесный? – удивился Брюдерли в ответ.
Брюдерли, если я влюблюсь в тебя, это будет полностью твоя вина.
Мне ужасно захотелось обнять его, но я не решилась.
Прибежали дети.
- Так получим мы свои подарки или нет?
- Ну, хорошо. Раз уж Брюдерли вам пообещал…
Мы отправились в живописную старую часть города. Брюдерли, как нечто собой разумеющееся, взял у меня коляску с Фанни, как только каменная мостовая пошла в гору. Я держала младших мальчишек за руки. Пухлая ладошка и костлявая. Это было чудесно. Пожилая пара остановилась посмотреть на нас.
- Che bello! – воскликнула женщина, - Cinque bambini!
Мужчина тоже заулыбался:
- А у нас целых шесть! – гордо сказал он на ломаном немецком, - все прекрасныебамбини!
Я весело улыбнулась и ответила:
- Это мы только разминаемся!
Мужчина раскатисто расхохотался. Он перевел своей жене, и она пронзительно захихикала:
- Бене, бене! Продолжайте!
Брюдерли огляделся и улыбнулся:
- Вешаешь невинным людям лапшу на уши?
- Да ладно тебе, Брюдерли!
И мы не спеша побрели дальше.
Я вдруг представила себе, каково было бы жить с Брюдерли. В какой-нибудь милой маленькой деревушке на берегу Цюрихского озера с белой островерхой церквушкой и приветливыми людьми, которые каждому говорят «приветик» и не суют нос в мои дела.
Утром Брюдерли уезжал бы по своим делам, он занимается продажей электроники, в которой я ничего не понимаю, а я подавала швейцарский сыр на завтрак пятерым нашим детям, прибирала в нашем аккуратном домике, а вечером, часам к пяти, когда Брюдерли возвращался бы с работы, мы бы ходили на озеро, катались на лодке, ели «глаззе» и не волновались ни о чем. По выходным ездили в горы, гуляли там в полном согласии, смотрели на коров, слушали плеск ручейков и ночевали в хижине на соломенных тюфяках. И никто из прессы никогда бы меня не нашел. Просто потому, что ни у кого из нас не было бы мобильника.
Возле церкви находился магазин игрушек. Мальчики бросились в него с таким энтузиазмом, словно никогда в жизни даже мячика не видели. Бедные заброшенные детишки. Никто никогда не дарил им игрушек. Всю свою жизнь они умирали со скуки.
Я не хотела присутствовать на этом параде жадности, мы с Фанни ускользнули в боковой портал темного дерева и оказались в церкви. Меня окутала прохладная тишина. Я как можно тише зашагала по гулкому центральному проходу.
Фанни издала удивленное «Бо!». Ее голос отразился от мраморных колонн. Ей это понравилось, и она принялась беспрерывно повторять свое «Бо!».
Я направилась к алтарю. Глаза мои привыкли к темноте. На скамейках сидело около дюжины черных ворон, которые, словно в трансе, молились, перебирая четки. Одна всегда начинала первой, а остальные подхватывали рефрен. «Santa Maria ora pro nobis nunc et in hora mortis nostrae amen».
«Ave Maria gratia plena…» - снова забубнила первая богомолица.
Они беспрерывно крутили в руках жемчужные четки, и постоянно бормотали однообразные стишки на латыни, окрашенной итальянским.
Мы с Фанни, вопящей «Бо!», предпочли остаться позади, чтобы не мешать молитве. А у меня было столько поводов для радости и для благодарности. Несмотря на то, что в минувшее воскресенье несколько миллионов человек прочитали какие-то гадости обо мне. Какая это мелочь по сравнению со счастьем и покоем, переполнившими меня! Давно я не испытывала ничего подобного. И мысль о том, что люди, прочитавшие ту статью, уже забыли о ней, наполняла меня покоем и радостью. Газетная бумага – такая непрочная вещь.
Когда я вернулась под яркое солнце, душа моя была исполнена торжества.
Ко мне подбежали дети:
- Мама, где ты была?
- Я взяла тайм-аут на пять минут.
- Мам, Брюдерли за все заплатил!
- Я верну ему деньги.
- И речи быть не может! Дай мне сделать детям прйиятное! Кто знает, когда я их снова увьижу, или как!
Я смотрела на Брюдерли, прищурив глаза. Что это, боль разлуки? Откуда вдруг взялась эта тень в его глазах?
- У нас есть могучие рейнджеры!
- Мой умеет стрелять!
- А мой умеет говорить!
- Ух ты, - воскликнула я, присаживаясь на корточки перед совершенно счастливыми мальчишками, - покажи-ка. И что он говорит?
Детская лапка торопливо нажала на пуп могучему рейнджеру, и он закричал хриплым компьютерным голосом:
- Время для превращения!
- Что он сказал? – удивилась я.
- Время для превращения, - снова крикнул могучий рейнджер. И опять, - время для превращения!
- Бо! – удивилась Фанни.
- Время для превращения! – закричали остальные могучие рейнджеры.
- И что будет превращаться? – спросила я.
- Мама, ты не понимаешь! Они сами будут превращаться!
- Во что?
- В могучих рейнджеров!
- Ах, вот как! Нет, все понятно! – я поднялась на ноги.
- Они просто с ума посходили, как их увидели, - виновато сказал Брюдерли, - и все захотели одинаковых могучих рррэйнджэров, или как.
- Время для превращения! – заскрежетали пластмассовые воины, перекрикивая друг друга.
Люди оборачивались и качали головами.
- Как думаешь, скоро батарейки сядут? – с надеждой спросила я, когда мы снова покатили коляску в гору.
- Надеюсь, их хватит надолго.
- Чего? Они же дико раздражают!
- Хотел бы я, чтобы у меня было время для превращения, - пробормотал Брюдерли.
- Что?!
- Ничего.
- Я отдам тебе деньги, - настояла я, - сколько стоил этот непедагогичный мусор?
Брюдерли остановился и посмотрел мне в глаза так, что у меня голова закружилась. Боже, как он умел смотреть!
- Деньги – это еще не все. Я хочу, чтобы сегодняшний вечер ты провела со мной!
- Нельзя добавить жизни ни одного лишнего дня, - вспомнила я, - но каждому дню можно добавить больше жизни, - хорошая пословица. Я подумала, что неплохо бы ее записать. А вы, серые монашки, помолитесь за меня. Сегодня вечером я заманю в свою нору самого лучшего швейцарца на свете. А потом давайте мы все превратимся в могучих рейнджеров!
Мы поднялись на холм. Далеко внизу раскинулось прекрасное голубое озеро. Старый город тянулся к нам. На краю дороги к нашему удовольствию стояла будка с мороженым. В ней сидела толстая пожилая итальянка и охлаждала свою массивную грудь над коробочками, из которых валил ледяной пар.
- Мама, я хочу мороженое!
- Кто хочет по глаззее?!
- Я-а-а-а!
- Позволь мне хотя бы сейчас заплатить, - взмолилась я, глядя, как Брюдерли снова полез в карман джинсов. Я заказала семь порций мороженого. Мы уселись на стене, глядя на детей, облизывающих мороженое, и на чудесную панораму, раскинувшуюся внизу. Темно-синее озеро, белые кораблики, пальмы на берегу.
Внизу протрубил прогулочный катер.
- Знаешь цыытату из Фауста: остановись, мгновенье, ты прекрасно?
- Ну конечно я знаю эту «цыытату», - ответила я.
Фанни равномерно размазала мороженое по всему личику, рукам, груди и животу. И снова никто не накладывал вето. Никто не приказывал мне отобрать у ребенка мороженое, не говорил, какое это безумие, давать такое большое мороженое такому маленькому ребенку.
- Время для превращения, - то и дело вскрикивали могучие рейнджеры. Кроме них все было тихо и спокойно.
- Я никогда не забуду это мгновения, - сказал Брюдерли.
- Я тоже, - улыбнулась я, отрываясь от мороженого.
И мы обменялись легким маленьким поцелуем. У него был вкус ванильного мороженого.
Утром около десяти мы все вместе собирались на завтрак за круглым столом: папа, мама и пятеро детей. Четверо мальчишек быстро убегали, а мы с Брюдерли мирно читали газету – «Цюрихские новости». Фанни, одетая в подгузник, расхаживала среди гостей, кидалась крошками в воробьев или любезничала с постояльцами. Иногда она, стесняясь, прибегала к нам и прятала головку у меня на коленях. Я гладила лысинку с тремя торчащими волосинками, потом проверяла попку, и если воздух был чист, отпускала малышку в новое путешествие.
Поздним утром мы обычно устраивались в своем излюбленном месте в тени у бассейна. Мальчишки часами барахтались в воде, а мы с Фанни ходили босиком по траве или плескались на мелководье или наблюдали за золотыми рыбками или просто отдыхали.
Около полудня я укутывала моего чудесного восхитительного мокрого толстопопика в полотенце и клала к себе на живот, и мы раскачивались в гамаке. Кругом царил мир и покой. Брюдерли относился к моим сыновьям с той же ответственностью, что и к своим собственным. Мальчишки перекусывали чем-нибудь в баре, а я наслаждалась холодной минералкой, которую мне приносил официант, и наблюдала за моей чудесной спящей малышкой.
После обеда мы с Брюдерли выбирали, чем бы заняться.
- Мы можем пойти в грот и взять с собой бутылочку красного вина, - предлагал он. Я бы с удовольствием упилась вместе с ним в гроте, рассказала ему всю свою жизнь и спросила его мнение о сотнях самых разных вещей.
- Но что нам делать в гроте с красным вином и пятью детьми? – вздыхала я.
- Можем покататься на моторке, - кричали дети, а я умоляла не заставлять меня снова залезать на борт вонючей раскачивающейся ветхой посудины.
- Мам, пусть Брюдерли поедет с нами!
- Ты можешь остаться на берегу с Фанни!
От такого предложения трудно отказаться.
Мы всемером садились в его Мерседес, четверо старших детей сзади, мама с малышкой – на переднем пассажирском сиденье. Брюдерли был отличным водителем. И я доверяла ему свою жизнь и жизни своих детей. Это казалось само собой разумеющимся, словно мы уже сотню лет были знакомы.
Он катался с детьми на лодке, купался с ними в озере и ловил рыбу на берегу. Он все знал и все умел. И никогда не говорил лишнего слова. А я наслаждалась обществом Фаннички и своих сыновей и покоем. Никто не бомбардировал меня своими требованиями или вопросами. Никто из прессы больше не звонил. Я гнала прочь мысли о Мартине Гансе и «Важном по выходным». Кто вообще читает этот мусор? Среди моих знакомых, если мне не изменяет память, таких никогда не было.
Однажды днем я сидела на площади в Локарно. Брюдерли с детьми отправились кататься на экскурсионном паровозике. Я пила капучино, Фанни гонялась за голубями. Зазвонил мобильник. О, нет, - подумала я. Пожалуйста, только не сейчас. И зачем я только включила эту проклятую штуковину. Но ведь это мог быть звонок от Энно.
- Редакция «Счастливой женщины», меня зовут Зильберштрене. Фрау Цис?
- Чем я могу вам помочь, фрау Зильберштрене?
Ясное дело, если ты работаешь редактором «Счастливой женщины», тебя обязательно должны звать Зильберштрене – «серебряная прядь».
- Мы были бы ужасно рады написать о вас.
- О, нет, фрау Зильберштрене, ничего не получится, - ответила я.
- Мы знаем, что вы проводите отпуск в Швейцарии, - сказала фрау Зильберштрене, - и мы бы с радостью приехали к вам.
- Нет-нет, спасибо, это очень мило, но ничего не выйдет.
- Весь мир уже знает, что вы будете вести свое собственное ток-шоу.
- А еще весь мир знает, - дополнила я, - что я жуткая карьеристка, и что я слаба на передок, что бросаю своих детей и иду по трупам, лишь бы попасть на телевидение.
Глазами души я видела, как Энно отчаянно машет руками и лупит себя ладонью по лбу. Да она же все записывает, глупая ты девчонка! Пресса не понимает иронии!
- Мы предпочли бы описать это с вашей личной точки зрения, - сказала «Счастливая женщина», - мы не жаждем вашей крови. Мы хотим показать своим читательницам женщин, которые счастливы своей жизнью.
- Дорогая фрау Зильберштрене, - сказала я, - в настоящее время я действительно очень счастлива, и я боюсь, что это быстро пройдет, если вы или ваши коллеги вмешаетесь в мои швейцарские каникулы.
- Мы это понимаем, фрау Цис, и, разумеется, уважаем ваше личное пространство. Но вы наверняка смогли бы уделить нам два-три часика? И потом, мы хотим сделать эксклюзивное интервью. То есть, вам не придется больше общаться ни с кем другим. Мы предоставим вам предварительный материал для утверждения. Мы не из тех, кто нанесет удар в спину.
Это прозвучало так вежливо, так очаровательно, абсолютно безо всякого принуждения. И она не угрожала мне девятью миллионами врагов. И все же. Я должна научиться говорить «нет». Это мое время. Мое, и Брюдерли и детей.
- Мне жаль, но на этот раз я, к своему прискорбию, вынуждена ответить «нет».
- Но вы ведь будете вести свое собственное шоу на телевидении?
- Видите ли, фрау Зильберштрене, это вообще-то секрет. И если бы тот добрый человек из «Важного по выходным» не написал об этом, то ни одна живая душа и не узнала бы, и вы бы мне не позвонили, и меня на каникулах никто, включая вас, не тревожил бы, а в сентябре, если все получится как надо, мы бы рассказали об этом – в нужное время в нужном месте. А сейчас просто забудьте!
- Дорогая фрау Цис, чем дальше, тем больше будет таких просьб. Я только хочу вас попросить, если все же передумаете – вспомните обо мне.
- Окей, фрау Зильберштрене, - сказала я, - если я за время отпуска еще хотя бы раз заговорю с журналистом, этим журналистом будете вы.
- Слово женщины женщине, - обрадовалась фрау Зильберштрене, - один ваш звонок, и мы сразу же приедем. У моего фотографа есть личный самолет. Вашим детям это ведь понравится? Мы бы выбрали в Швейцарии пару прекрасных мест и провели с вами замечательный день. И день отпуска, который вы потеряете по нашей вине, мы вам, разумеется, оплатим.
- Звучит очень заманчиво, - сказала я, - но не думаю, что до этого дойдет.
Мы сердечно распрощались и пожелали друг другу хорошего дня.
Я в задумчивости положила телефон на стол.
Как странно. Раньше я думала, что быть знаменитой очень круто. Но в том, чтобы в твою жизнь день и ночь ломились всякие незнакомцы, следили за тобой, набрасывались с расспросами, изучали под микроскопом, чтобы недреманное око изучало любую мелочь, интерпретировало и оценивало ее на свой лад, а затем преподносило миллионам других незнакомцев, - в этом нет ничего хорошего. Если ты откажешься, они напишут, что захотят. А согласишься – надейся на удачу, чтобы тебе не попались зловредные журналисты, которые исковеркают каждое твое слово! И ты будешь выглядеть либо грубиянкой, либо капризной и замкнутой букой. И что мне прикажете делать?
В этот миг из-за угла показался синий паровозик. В самом последнем вагончике сидели четверо малышей и большой Брюдерли. Что за дивная картина! Не успел паровозик остановиться, как все они беспокойно высыпали наружу и набросились на меня.
- Мама, Брюдерли обещал, что сейчас мы пойдем, и он нам чего-нибудь купит.
- Так я и знала, - ответила я, - у вас и так всего навалом. И вы только что покатались на паровозике. А до этого ели картошку-фри. А еще раньше вы четыре часа подряд плескались в бассейне. И что еще вы просите вам купить?
- Прости, - сказал Брюдерли, - но я пообещал всем мальчикам, что они смогут что-нибудь себе выбрать, или как? Позволь мне сделать им подарок… - он устремил на меня странно печальный взгляд.
- Ну, раз уж ты им пообещал…
- Мама, я пить хочу!
- И я, и я тоже!
- Сядьте все и закройте рты на замок. Кто хочет чаю со льдом?
- Я! – издала моя банда единый вопль. Но садиться никто не стал.
Вилли побежал за Фанни, которая бегала за голубями. Остальные дети побежали за Вилли, который побежал за Фанни. Голуби в панике разлетелись.
- Побыть с детьми – бесценно, или как?! Нельзя добавить жизни ни единого дня, но каждому дню можно добавить больше жизни!
Я наблюдала за ним. Боже, как же я привязалась к этому парню за последние дни. Он замечательный отец. Чуткий, скромный, спокойный человек. Такой, который может наслаждаться жизнью, просто созерцая ее. Который спасает воробушков, прислушивается к детям и опекает глупых приезжих мамаш. Безо всякой для себя выгоды.
- Брюдерли, - сказала я, подавляя желание погладить его по руке, - ты так много даешь детям! Ты не должен ничего им покупать. Я как раз пытаюсь отучить детей требовать всего, что только захочется. Иначе им всегда будет мало. Это не пойдет им на пользу.
- Но они с тобой всегда, а со мной только во время каникул, или как.
Бедный Брюдерли. У него был свой собственный тяжкий крест. Однажды он рассказал мне, что жена прервала с ним всяческое общение и крайне редко позволяет видеться с детьми. Он не сказал, почему. А расспрашивать я, конечно же, не захотела.
- Здорово, что бывают такие чудесные отцы, как ты, - вслух подумала я.
- Я чудесный? – удивился Брюдерли в ответ.
Брюдерли, если я влюблюсь в тебя, это будет полностью твоя вина.
Мне ужасно захотелось обнять его, но я не решилась.
Прибежали дети.
- Так получим мы свои подарки или нет?
- Ну, хорошо. Раз уж Брюдерли вам пообещал…
Мы отправились в живописную старую часть города. Брюдерли, как нечто собой разумеющееся, взял у меня коляску с Фанни, как только каменная мостовая пошла в гору. Я держала младших мальчишек за руки. Пухлая ладошка и костлявая. Это было чудесно. Пожилая пара остановилась посмотреть на нас.
- Che bello! – воскликнула женщина, - Cinque bambini!
Мужчина тоже заулыбался:
- А у нас целых шесть! – гордо сказал он на ломаном немецком, - все прекрасныебамбини!
Я весело улыбнулась и ответила:
- Это мы только разминаемся!
Мужчина раскатисто расхохотался. Он перевел своей жене, и она пронзительно захихикала:
- Бене, бене! Продолжайте!
Брюдерли огляделся и улыбнулся:
- Вешаешь невинным людям лапшу на уши?
- Да ладно тебе, Брюдерли!
И мы не спеша побрели дальше.
Я вдруг представила себе, каково было бы жить с Брюдерли. В какой-нибудь милой маленькой деревушке на берегу Цюрихского озера с белой островерхой церквушкой и приветливыми людьми, которые каждому говорят «приветик» и не суют нос в мои дела.
Утром Брюдерли уезжал бы по своим делам, он занимается продажей электроники, в которой я ничего не понимаю, а я подавала швейцарский сыр на завтрак пятерым нашим детям, прибирала в нашем аккуратном домике, а вечером, часам к пяти, когда Брюдерли возвращался бы с работы, мы бы ходили на озеро, катались на лодке, ели «глаззе» и не волновались ни о чем. По выходным ездили в горы, гуляли там в полном согласии, смотрели на коров, слушали плеск ручейков и ночевали в хижине на соломенных тюфяках. И никто из прессы никогда бы меня не нашел. Просто потому, что ни у кого из нас не было бы мобильника.
Возле церкви находился магазин игрушек. Мальчики бросились в него с таким энтузиазмом, словно никогда в жизни даже мячика не видели. Бедные заброшенные детишки. Никто никогда не дарил им игрушек. Всю свою жизнь они умирали со скуки.
Я не хотела присутствовать на этом параде жадности, мы с Фанни ускользнули в боковой портал темного дерева и оказались в церкви. Меня окутала прохладная тишина. Я как можно тише зашагала по гулкому центральному проходу.
Фанни издала удивленное «Бо!». Ее голос отразился от мраморных колонн. Ей это понравилось, и она принялась беспрерывно повторять свое «Бо!».
Я направилась к алтарю. Глаза мои привыкли к темноте. На скамейках сидело около дюжины черных ворон, которые, словно в трансе, молились, перебирая четки. Одна всегда начинала первой, а остальные подхватывали рефрен. «Santa Maria ora pro nobis nunc et in hora mortis nostrae amen».
«Ave Maria gratia plena…» - снова забубнила первая богомолица.
Они беспрерывно крутили в руках жемчужные четки, и постоянно бормотали однообразные стишки на латыни, окрашенной итальянским.
Мы с Фанни, вопящей «Бо!», предпочли остаться позади, чтобы не мешать молитве. А у меня было столько поводов для радости и для благодарности. Несмотря на то, что в минувшее воскресенье несколько миллионов человек прочитали какие-то гадости обо мне. Какая это мелочь по сравнению со счастьем и покоем, переполнившими меня! Давно я не испытывала ничего подобного. И мысль о том, что люди, прочитавшие ту статью, уже забыли о ней, наполняла меня покоем и радостью. Газетная бумага – такая непрочная вещь.
Когда я вернулась под яркое солнце, душа моя была исполнена торжества.
Ко мне подбежали дети:
- Мама, где ты была?
- Я взяла тайм-аут на пять минут.
- Мам, Брюдерли за все заплатил!
- Я верну ему деньги.
- И речи быть не может! Дай мне сделать детям прйиятное! Кто знает, когда я их снова увьижу, или как!
Я смотрела на Брюдерли, прищурив глаза. Что это, боль разлуки? Откуда вдруг взялась эта тень в его глазах?
- У нас есть могучие рейнджеры!
- Мой умеет стрелять!
- А мой умеет говорить!
- Ух ты, - воскликнула я, присаживаясь на корточки перед совершенно счастливыми мальчишками, - покажи-ка. И что он говорит?
Детская лапка торопливо нажала на пуп могучему рейнджеру, и он закричал хриплым компьютерным голосом:
- Время для превращения!
- Что он сказал? – удивилась я.
- Время для превращения, - снова крикнул могучий рейнджер. И опять, - время для превращения!
- Бо! – удивилась Фанни.
- Время для превращения! – закричали остальные могучие рейнджеры.
- И что будет превращаться? – спросила я.
- Мама, ты не понимаешь! Они сами будут превращаться!
- Во что?
- В могучих рейнджеров!
- Ах, вот как! Нет, все понятно! – я поднялась на ноги.
- Они просто с ума посходили, как их увидели, - виновато сказал Брюдерли, - и все захотели одинаковых могучих рррэйнджэров, или как.
- Время для превращения! – заскрежетали пластмассовые воины, перекрикивая друг друга.
Люди оборачивались и качали головами.
- Как думаешь, скоро батарейки сядут? – с надеждой спросила я, когда мы снова покатили коляску в гору.
- Надеюсь, их хватит надолго.
- Чего? Они же дико раздражают!
- Хотел бы я, чтобы у меня было время для превращения, - пробормотал Брюдерли.
- Что?!
- Ничего.
- Я отдам тебе деньги, - настояла я, - сколько стоил этот непедагогичный мусор?
Брюдерли остановился и посмотрел мне в глаза так, что у меня голова закружилась. Боже, как он умел смотреть!
- Деньги – это еще не все. Я хочу, чтобы сегодняшний вечер ты провела со мной!
- Нельзя добавить жизни ни одного лишнего дня, - вспомнила я, - но каждому дню можно добавить больше жизни, - хорошая пословица. Я подумала, что неплохо бы ее записать. А вы, серые монашки, помолитесь за меня. Сегодня вечером я заманю в свою нору самого лучшего швейцарца на свете. А потом давайте мы все превратимся в могучих рейнджеров!
Мы поднялись на холм. Далеко внизу раскинулось прекрасное голубое озеро. Старый город тянулся к нам. На краю дороги к нашему удовольствию стояла будка с мороженым. В ней сидела толстая пожилая итальянка и охлаждала свою массивную грудь над коробочками, из которых валил ледяной пар.
- Мама, я хочу мороженое!
- Кто хочет по глаззее?!
- Я-а-а-а!
- Позволь мне хотя бы сейчас заплатить, - взмолилась я, глядя, как Брюдерли снова полез в карман джинсов. Я заказала семь порций мороженого. Мы уселись на стене, глядя на детей, облизывающих мороженое, и на чудесную панораму, раскинувшуюся внизу. Темно-синее озеро, белые кораблики, пальмы на берегу.
Внизу протрубил прогулочный катер.
- Знаешь цыытату из Фауста: остановись, мгновенье, ты прекрасно?
- Ну конечно я знаю эту «цыытату», - ответила я.
Фанни равномерно размазала мороженое по всему личику, рукам, груди и животу. И снова никто не накладывал вето. Никто не приказывал мне отобрать у ребенка мороженое, не говорил, какое это безумие, давать такое большое мороженое такому маленькому ребенку.
- Время для превращения, - то и дело вскрикивали могучие рейнджеры. Кроме них все было тихо и спокойно.
- Я никогда не забуду это мгновения, - сказал Брюдерли.
- Я тоже, - улыбнулась я, отрываясь от мороженого.
И мы обменялись легким маленьким поцелуем. У него был вкус ванильного мороженого.
Комментариев нет:
Отправить комментарий