Гера Линд, "Бабское Гнездо", часть 25

Большой, старый громоздкий стол Тима Вольке стоял на том самом месте, где его оставил большой старый грузный хозяин. Только теперь это был мой стол. Я сидела, ежась от холода, в по-осеннему холодном здании кондитерской фабрики с видом на заросшие железнодорожные пути и в панике пыталась записать все замечания и вопросы, которые рождались в ходе мозгового штурма у фрау Кальтвассер и людей из ее фирмы. У стены стояла вешалка с тремя десятками костюмов в стиле «безвкусный и крикливый». Все эти шедевры были на совести Рафаэлло Лаутенбихлера, бездарного дизайнера с дурацкой прической. Он вызвался быть эксклюзивным спонсором нашей передачи. Какая жалость.
          
Приятная костюмерша невозмутимо гладила безвкусные блузки, тогда как Фределинда Пузо с буддийским спокойствием сравнивала свой арсенал губных помад с бесконечной вереницей красных и розовых пиджаков. У стены шипела сотня горячих бигуди. При случае Фределинда с удовольствием закрутит их, все до единого, даже тонкие коричневые палочки, в мои, как она изволила выражаться, «водоросли».

Атмосфера была накалена до предела. Я только хотела немного посидеть в тишине и покое в своей гардеробной Тима Вольке, но то и дело кто-нибудь входил или выходил, все разговаривали со мной, теребили свои немытые волосы, курили, пили кофе из картонных стаканчиков и карябали на карточках крошечные буковки. Снаружи с диким скрежетом проехала электричка. Когда стекла в забранных решетками окнах перестали дребезжать, Хосс С Серьгой спросил:

- Сколько невесток приходит к вам на консультацию? – и с видом мыслителя почесал свою лысину.
- Дурацкий вопрос, - холодно ответила я, - он ответит так: во вторник было две, в прошлый четверг четверо, а в среду вечером мы не работаем.
- Хороший вопрос, - возразила со своего дивана доктор наук Регина Кальтвассер, - он в общих чертах расскажет о своей клиентуре, а потом мы спросим его о его самом сложном случае.
- Как хотите, - сказала я, признавая поражение. Спорить с доктором Кальтвассер мне больше не хотелось. Я записала вопрос на карточке.

Гера Линд, "Бабское Гнездо", часть 24

Мария широко распахнула свои объятия, когда я с тяжеленным чемоданом вылезла из такси. Я чувствовала себя блудным сыном, возвратившимся наконец к своему отцу. Воздух пах августовским вечером, печеной картошкой и теми чудесными вещами, которыми богаты последние дни лета.  Я обхватила Марию за узкую талию:

- Ах, Мария!
Она отстранила меня на расстояние вытянутой руки:
- Ну и видок у тебя! Говори! Что они с тобой сделали?

Расфуфыренная старуха со склеившимися взъерошенными волосами и искусственными ресницами, пошатываясь, вошла в дом. К моему приезду Мария зажгла на столе свечи и разогрела супчик. Пахло свежими булочками. На столе стояла миска свежего салата, бутылка белого вина и два прибора.

- Твои дети уже в постели.
- А Макси?
- Я отвезла его к сестре.
- У тебя есть сестра?
- Ну да, не сказать, чтобы очень любимая. Но ничего лучше я не придумала.

И только тут я заметила, как серьезен взгляд Марии! У нее ужасные проблемы, а я этого до сих пор не заметила!

- Мария! Что случилось? О боже, я целый день думала только о себе! Как все прошло вчера с Алексом?
- Сначала ты рассказывай, - велела Мария.
- Нет, ты.
Я схватила бутылку белого вина и усадила Марию рядом с собой на диване.
- Что произошло? Говори же, что было с Алексом?
- Он пришел вчера вечером, около десяти, а сегодня рано утром уже уехал, - сказала Мария.
- Ага. Значит, он ночевал у тебя.

Мария покраснела. И ненадолго замялась. Ее короткие темные волосы были взъерошены и напоминали горные вершины.

- Сначала он устроил мне сцену, - наконец сказала она. Ей было явно неловко обременять меня своими личными проблемами, - он считает, что это просто курам на смех, что я в моем возрасте хочу снова начать работать. Он говорит, что у меня же есть все, что нужно – дом и дети, и я должна быть этим довольна.

Гера Линд, "Бабское Гнездо", часть 23

Гримершу звали Фриделинда Пузо, это была очаровательная дородная мамаша безвредно-наивного нрава. Первым делом она размазала по моему лицу жгучий крем для снятия макияжа, который волшебным образом проявил истерические пятна у меня на щеках. Мое обнаженное отражение, сияя чистотой, таращилось на меня из зеркала. Вот это я попала! Ах, Фриделинда, неужто ты совсем не хочешь прижать меня к своему животу и утешить? Но Фриделинда не догадывалась о моем душевном смятении.

Она увлеченно терла мое лицо коричневой губкой, сотрясая воздух раскатами берлинского диалекта. Но сначала она беспощадно закрутила в мои волосы все бигуди, какие только нашлись в ее распоряжении. Хотя я и пыталась объяснить, что все это уже делала сегодня утром! Нет, она не удостоила мой жалкий лепет ни малейшего внимания. Оставалось лишь надеяться, что никто не увидит меня в таком виде. Если сейчас сюда войдет директор Карл, думала я, брошу в него самым горячим бигуди. Или коричневой губкой.

О чем же говорить, - паниковала я. О ЧЕМ?

- Ну, вот и странное же енто лето было! – рассуждала Фриделинда Пузо, - мы с супружником были на Гельголанде, так там просто ужасть, что творилося. Народу кругом уйма! Всякий сброд туды едет, кажный, прямо кажный хочет поехать в отпуск на Гельголанд. Ну а раз Стены ужо больше нету, все начали совать свой нос куды не попадя. Но кормежка была што надо. Справная немецкая еда. Супружник мой, он любит пропустить пивко или два, а мне  больше винцо по нраву. Так што мы оба отдохнули на славу.

- Это замечательно, - вежливо ответила я. У нее был такой убаюкивающий голос, под который мне прекрасно думалось.

Так. Поле открыто для битвы. Бледнолицая терпеть меня не может. Тяжелый, тяжелый случай. Мне хотелось хорошенько выругаться. Но Фриделинда не давала мне рта раскрыть.

- А тяперича раззявим-ка ротик поширше! – мягко сказала Фриделинда.

Чаво? Чаво мне сделать? Раззявить ротик? Да лучше мне вообще не краситься! Как говорилось в старой берлинской пословице: еще и мыло покупать? Да лучше я вовсе мыться не буду!

Гера Линд, "Бабское Гнездо", часть 22

У багажной карусели в Берлине я увидела его. Проглядеть его было попросту невозможно, этого великана ростом два метра шесть сантиметров, с глазами разного цвета и торчащими во все стороны рыжими волосами, как у мультяшного Антошки, который к тому же курил и цинично ухмылялся. Он что, тоже прилетел этим рейсом? Этим же самым рейсом? Ага, он, конечно же, сидел впереди, в бизнес-классе, и хорошо позавтракал. Не то что я, на дешевых местах, где давали только томатный сок в пластиковых стаканчиках.

- При-вет! – пропел великан, возвышаясь над своей багажной тележкой. Я нерешительно подошла поближе.
- Доброе утро, господин директор Карл! – вежливо сказала я. Мне было не до пения и не до флирта и уж тем паче не до каламбуров. Наверняка я выглядела бледной и усталой, и под глазами у меня были круги. Ток-шоу – это глупо, скучно и никому не интересно. Тооксоо. – Вы тоже были в этом самолете? – зачем-то спросила я. Ясное дело, не летел же он снаружи, сидя на крыле. Хотя волосы его выглядели так, будто все-таки летел.

Гера Линд, "Бабское Гнездо", часть 21

Ровно в восемь часов долговязый директор Карл с огромным букетом возник у моей двери. Его рыжая шевелюра в свете уличного фонаря отбрасывала тень на матовое дверное стекло.
            
Директору Карлу пришлось нагнуться и втянуть голову в плечи, чтобы войти в мое скромное жилище.
            
Мы учтиво поздоровались, и я на секунду дольше, чем это было необходимо, смотрела в его удивительные разноцветные глаза. Я бы с радостью захлопнула за его спиной дверь, обняла бы его в районе пупка и поприветствовала как следует. Но за его спиной в моем палисаднике топталось еще с полдюжины разных людей. Там был небритый толстяк в кожаной куртке с потертым портфелем, пара очкастых старых дев в плиссированных юбках и с волосами, явно не ведавшими никаких средств по уходу, кроме воды и тофу. Ага. Та самая фирма. Ни у кого из них попросту нет времени на всякую ерунду типа моды. Позади возник рябой субъект. Этот, наверное, и воды на свою шевелюру не плеснет. Потому что нет времени. И еще лысый коротышка с золотой серьгой в ухе. Я вежливо пригласила их войти.
  
Прошло какое-то время, прежде чем все семеро расселись за моим обеденным столом. Я разлила шампанское и задумалась, не перестаралась ли со своим модным костюмом. Все остальные были одеты в вязаные кофты и шерстяные рубашки. И моя свежая укладка теперь казалась смехотворной. Мои же гости соблаговолили разве что причесаться. Никто, за исключением директора Карла, не уделил своей внешности больше одной минуты, это было очевидно. Я ненадолго задумалась, позволяла ли себе хоть одна из его жен разгуливать растрепой. Но он сел вместе с ними. Ну, замечательно. Наконец, мы все расселись и уставились друг на друга поверх бокалов.

- Итак, - наконец сказала я, - я ужасно рада и не могу дождаться начала!
- Как и все мы, - ответил небритый в кожаной куртке.
- За хорошую совместную работу, - сказал директор Карл.
           
Прочие ничего не сказали. Они с опаской оглядели меня, потом с опаской оглядели содержимое своих бокалов и снова уставились на меня.

- Ну что ж, - сказала я и залпом опустошила свой бокал. О, если бы маленький миленький Вилли выблевал сейчас пару сосисок! Как просто и весело прошел бы вечер!

Гера Линд, "Бабское Гнездо", часть 20

Солнечным августовским днем наш битком набитый универсал вернулся на свою родную улицу. Альма-матер стояла у двери, поджидая нас. Мы все бросились ей на шею. Я обожала мать Энно, как свою собственную.

- Ну и выросли же вы! – радовалась она, - и загорели!
- Надеюсь, вы хорошенько от нас отдохнули! – рассмеялась я.
- Как хорошо вы выглядите! – сказала мне Альма-матер, - У вас вид хорошо отдохнувшего человека.
- Это потому что я хорошо отдохнула, - улыбнулась я в ответ, - это было чудесно! – мы с Альмой-матер всегда обращались друг к другу на «Вы», и я не хотела это менять. Было в этом что-то благородное, уважительное.  Она была так мила, так чудесна в своей доброте. Но «выкать» можно даже лучшим подругам.
- Я собрала для вас все статьи, - сообщила Альма-матер, - все, что было за эти недели.
И она показала мне целую стопку газетных вырезок:
- Вот! А какие хорошие фотографии! Особенно вот эти, с детьми. Просто прелесть.
- Позже прочитаю, - сказала я, - не хочу сейчас портить себе настроение.
- Но они такие забавные! – веселилась Альма-матер, - мне больше всего понравилось вот это! – и она показала мне статью из телеобозрения «Посмотри-ка!» Они ДОСЛОВНО напечатали письмо, которое мы с Марией придумали в Энгадине! Под заголовком: «Франка Цис: говорить буду я!» - помещалось мое послание, написанное в гневе.  Никогда бы не подумала, что кому-то взбредет в голову это напечатать.

- Вот ужас, - воскликнула я, - ваше мнение обо мне, наверное, упало ниже плинтуса! А что подумал Энно?!
- Еще чего, - расхохоталась Альма-матер, - Энно такой ерунды не читает! А я – я от души позабавилась!
- Мне жутко неловко.
- Знаете что? – сказала Альма-матер, вынимая из чехла бадминтонные ракетки , - не принимайте ничего близко к сердцу. Я вот всю жизнь стараюсь так жить. Пусть другие расшибают лбы. Пока другие относятся к вам серьезнее, чем вы относитесь к себе, им вас не уязвить!

Мне ее слова показались очень мудрыми: