Гримершу звали Фриделинда Пузо, это была очаровательная дородная мамаша безвредно-наивного нрава. Первым делом она размазала по моему лицу жгучий крем для снятия макияжа, который волшебным образом проявил истерические пятна у меня на щеках. Мое обнаженное отражение, сияя чистотой, таращилось на меня из зеркала. Вот это я попала! Ах, Фриделинда, неужто ты совсем не хочешь прижать меня к своему животу и утешить? Но Фриделинда не догадывалась о моем душевном смятении.
Она увлеченно терла мое лицо коричневой губкой, сотрясая воздух раскатами берлинского диалекта. Но сначала она беспощадно закрутила в мои волосы все бигуди, какие только нашлись в ее распоряжении. Хотя я и пыталась объяснить, что все это уже делала сегодня утром! Нет, она не удостоила мой жалкий лепет ни малейшего внимания. Оставалось лишь надеяться, что никто не увидит меня в таком виде. Если сейчас сюда войдет директор Карл, думала я, брошу в него самым горячим бигуди. Или коричневой губкой.
О чем же говорить, - паниковала я. О ЧЕМ?
- Ну, вот и странное же енто лето было! – рассуждала Фриделинда Пузо, - мы с супружником были на Гельголанде, так там просто ужасть, что творилося. Народу кругом уйма! Всякий сброд туды едет, кажный, прямо кажный хочет поехать в отпуск на Гельголанд. Ну а раз Стены ужо больше нету, все начали совать свой нос куды не попадя. Но кормежка была што надо. Справная немецкая еда. Супружник мой, он любит пропустить пивко или два, а мне больше винцо по нраву. Так што мы оба отдохнули на славу.
- Это замечательно, - вежливо ответила я. У нее был такой убаюкивающий голос, под который мне прекрасно думалось.
Так. Поле открыто для битвы. Бледнолицая терпеть меня не может. Тяжелый, тяжелый случай. Мне хотелось хорошенько выругаться. Но Фриделинда не давала мне рта раскрыть.
- А тяперича раззявим-ка ротик поширше! – мягко сказала Фриделинда.
Чаво? Чаво мне сделать? Раззявить ротик? Да лучше мне вообще не краситься! Как говорилось в старой берлинской пословице: еще и мыло покупать? Да лучше я вовсе мыться не буду!
- А не то мине ж в уголок рта не добраться.
Я разинула рот, думая, как нелепо, должно быть, выгляжу со стороны, а она терпеливо втирала в уголки губ розовую пасту. Фриделинда Пузо была женщиной основательной. Это сразу видно.
- Вы туточки кой-чего себе причинили, - сказала она, замазывая розовое пятно на моей шее, - оно могет быть опасно. Чичас малехо припудрю.
О, боже мой, - думала я. Она обо мне беспокоится. Причинили! Да я себя расцарапала! От стресса и паники! Но она, знамо дело, не в курсе насчет всего этого.
О чем же мне говорить! И с кем?
Дверь без стука открылась. Мне было стыдно моих бигуди и губ, намазанных пастой поросяче-розового цвета, и истерических пятен и царапин на шее. Но не успела я нацепить дежурную улыбку, как между зеркалом и мной возникла Регина Кальтвассер. В руках у нее было несколько карточек.
- Мы сошлись на теме «кошки», - холодно сказала она, - у троих участников беседы есть кошки, у двоих нет, причем один из этих двоих ненавидит кошек. У одного однажды сбегала кошка, у еще одного – выпала из окна. Сбегавшая кошка принесла пятерых котят. Котоненавистник в детстве утопил кошку в пруду, и за это его отправили в интернат. Тот, который равнодушен к кошкам, говорит, что они не должны гадить повсюду. Женщина, у которой две кошки, страдает от аллергии. Мужчина, чья кошка выпала из окна, несколько лет ходил на терапию, чтобы преодолеть боль утраты. Он пробовал завести собаку, но она не заменила ему любимой кошки. Сейчас он держит аквариумных рыбок. Это материал на пятьдесят шесть минут тридцать секунд.
- Плево, - согласно промямлила я. Вообще-то, я собиралась сказать «клево», но не получилось. Мой рот все еще был широко открыт, и Фриделинда намазывала уголки губ пастой.
- Сколько еще времени вам нужно?
- Анятия не инею, - я скосила взгляд на грудь Фриделинды, энергично раскачивающуюся у мочки моего левого уха.
- Терпенье да труд, усе перетрут, - сказала Фриделинда, - у нас тута делов на полчаса ишшо.
- Студия готова, костюмерная ждет, - сказала фрау доктор наук Кальтвассер. Она положила карточки подле губок и пинцетов и оставила нас одних.
Я бросила лихорадочный взгляд на крошечные буквы. Семь имен, - к сожалению, ни одно не похоже на те, что были выучены мной с таким трудом, - и под каждым ключевые слова: «есть кошка Минка и кот Микеш, кастрирован, двенадцать лет. Обе кошки живут в трехкомнатной квартире, не ходят на улицу». Или: «взял кошку Мяуку из приюта, оставил пятерых ее котят, все мальчики, двое кастрированы, один слепой, один страдает расстройством поведения, родовая травма, до Рождества их всех зарубят…» Что? А, нет: «их всех заберут».
Мне сделалось дурно. Как мне в такой спешке обработать весь материал, как упаковать его в свой мозжечок! Они это нарочно, они издеваются! Какое мне дело до всех кошатников в этом здании! И зачем эта грудастая гримерша так старательно малюет и выщипывает, у меня же нет ни секунды свободной! Мне бы сейчас вчитаться в карточки или переписать их содержимое себе на запястье, как на вступительных экзаменах, или перед тестом по латинскому.
- Ну-ка, захлопнем-ка глазки, - мягко сказала Фриделинда.
Да на здоровье. Хоть навсегда. С захлопнутыми глазками я еще лучше читаю карточки.
Фриделинда прижала грудь к моему носу и, тихонько пыхтя и что-то бормоча себе под нос, принялась мазать кисточкой уголки моих глаз и вырисовывать на верхнем веке тонкие четкие линии.
- Теперича глазик-то совсем другой, - сказала она, - теперича он сияет, что твой фейерверк, вот посмотрите, - она встала позади, развернув мое лицо к настольной лампе, - а теперича держите-ка глазки прямо! Гляньте-ка! Теперича у вас кошачий взгляд! Аккурат к теме, а? – она самодовольно рассмеялась.
Да, это очень оживит разговор о кошках, думала я. Если меня только удар не хватит от страха. Может, лучше выпрыгнуть из окна? Ах, нет, не получится. Они же все зарешечены. И теперь я понимаю, почему.
Хлопнула дверь. На этот раз черти принесли не доктора наук Кальтвассер, а какого-то другого работника студии. Я украдкой подглядывала из-под опущенных век. Это был лысый коротышка с серьгой в ухе. Если я правильно помню, его зовут Хосс. Перепросить я не решилась. Чего доброго окажется, что он вообще никогда не был у меня дома и только похож на вчерашнего гостя. Может, он один из здешних заключенных или официант из буфета или сын Фриделинды. А может, он директор тюрьмы. Я уже ни в чем не была уверена.
- Я хотел спросить, сколько времени вам еще нужно.
- Вьюноша, - ответила Фриделинда, и ее грудь всколыхнулась, - имейте терпение. Я ить просто делаю свою работу. Хочете накрашенную ведущую, и вы ее получите. Или я могу разок махнуть, а потом она будет блестеть перед камерой. Тяп-ляп и готово.
О, я бы хотела блистать перед камерой, - думалось мне. Но я предпочла не раскрывать рта. Каждое лишнее замечание может навредить кошачьему пилоту. О, время. О, мое бесценное время!
- Вам еще что-нибудь нужно? – спросил лысый.
- Да, - ответила я, - информация о гостях. Той, что здесь есть, мне слишком мало.
- Я уточню.
Он исчез.
- Вечно они в спешке, ента молодежь, - невозмутимо рассуждала Фриделинда, - Я-то их тута за сорок лет изрядно повидала. Я тута красила самого Вармфрида, и Тима Вольке, Госьпиди, какой жешь он милашка, и все они вели себя спокойно и делали прыкрасные передачи. А теперича приходит эта зелень и воображает, будто это они придумали телевизор. А я тута с самой первой минуты.
Я бы с радостью преклонила свою утыканную бигуди голову ей на грудь и часами слушала ее. Какой душевный человек! Наверное, и Вармфрид, и Тим Вольке тоже склоняли головы ей на грудь и слушали ее час за часом, прежде чем выходить и вести свои передачи, которые набирали восемьдесят пять процентов рейтинга при общей аудитории в семьдесят пять тысяч зрителей. Но мое волнение в преддверии кошачьего пилота все нарастало.
- Извините, - в отчаянии выдавила я сквозь плотно сжатые губы, - мне быстренько надо кой-куда сбегать!
- Тока не смывать! – озабоченно крикнула мне вслед Фриделинда.
- Я всегда смываю, - упрямо промычала я. Никто еще не пытался настолько контролировать меня. И я выскочила из гримерной, в растрепанных чувствах, халате и бигуди. На счастье, по пути мне никто не попался. Я бы не вынесла еще одной встречи с доктором наук Региной Кальтвассер.
Возвращаясь в гримерную, я едва не столкнулась лбом с директором Карлом. Он стоял за дверью и как раз набивал свою трубку. Мне никогда не забыть, каким цинично-сострадательным взглядом созерцал он мою полунакрашенную и накрученную на бигуди персону. Долой воспоминания о незабываемом романтическом вечере детской рвоты на террасе Альберго Лозоне. Там я была независимая женщина в средиземноморском раю, готовая с шуткой на устах справиться со всеми проблемами этого мира. И очаровать своим женским шармом всех на свете программных директоров.
А сейчас я просто кучка бигуди в жалком халатике в новосибирской тюрьме. Не владеющая собственным языком. И ни капельки не очаровательная.
- Я слышал, у вас какая-то проблема?
КАКАЯ-ТО проблема? Да у меня тут целый жизненный кризис, вы, придурок!
- Ну, да, - промямлила я, - мне бы хотелось получить более подробный конспект по этой кошачьей теме, раз уж мне надо говорить о ней пятьдесят шесть минут и тридцать секунд. Видите ли, я едва могу прочесть все эти имена. Не только кошек, но и их хозяев. И, кроме того, у меня мало времени на подготовку. Разве это честно?
- Но дражайшая фрау Цис, - пропело великое программное божество, - Вам не нужно запоминать ничьи имена! Как бы ни звали кошек или их владельцев, все это абсолютно не существенно! Можете называть их «Шмидт» или «Фрау Майер» или «Пуська» или «Мурка» или как вам еще заблагорассудится! А если вам не понравится говорить о кошках, можете рассказать о своем последнем отпуске на Гельголанде!
- Но я никогда не была на Гельголанде! – слабо прошептала я.
- Ну, тута я могу вам чуток подсобить! – вмешалась Фриделинда, - мы жешь скока болтали о Гельголанде, да так весело!
Директор Карл проигнорировал ее.
- Где вы были этим летом? – спросил он замотанную в халат и бигуди полунакрашенную замарашку Золушку.
- В Швейцарии. На Лаго Маджоре. А потом в Гулливер-клубе в Энгадине. Вы же сами мне его рекомендовали. Не помните?
- Ах, да. Ясно. Тогда поговорите со своими гостями о Швейцарии. Об отпуске с детьми. Обо всех «за» и «против» Гулливер-клуба. В конце концов, со-вер-шен-но не су-ще-ствен-но, о чем вы говорите! Господи, Боже мой, девочка! Мы просто хотим посмотреть, умеете ли вы держаться перед камерой!
Последние слова он пропел в своей любимой кукушачьей терции. А я поклялась себе, что в нужный момент обязательно врежу ему.
Немного погодя я уже стояла в студии. Ноги у меня дрожали так сильно, что, казалось, юбка вот-вот свалится наземь. Юбка была частью отвратительного аляповатого костюма, такого же мерзкого, как и все, что было на мне надето. Никогда бы я добровольно не надела ничего подобного. Но доктор наук Регина Кальтвассер просто-напросто заставила меня.
- Вы наденете то, что лучше всего смотрится перед камерой. А этот цвет подходит к декорациям.
К сожалению, костюмер тоже слишком боялась доктора наук Кальтвассер, и не решилась встать на мою сторону. Мне выбрали узкий костюм кричащих цветов – творение Рафаэлло Лаутенбихлера, мюнхенского дизайнера с идиотской прической. Костюм украшали сияющие перламутровые пуговицы, пояс с золотой пряжкой, каемочки, нашивочки и тому подобная бесполезная мишура.
- Это пойдет, - снисходительным тоном заметила доктор наук Кальтвассер, - мы просто хотим посмотреть, как вы справитесь.
- Я знаю, - слабо прошелестела я, совершенно обессиленная.
- Вы подготовили вступление?
- Во что?
- Вступление.
- А, вступление, - механически повторила я и кивнула, как негритенок на церковном ящике для пожертвований, куда нужно бросить монетку, чтобы он кивнул.
- Как хотите, с телесуфлером или без него?
Поскольку я не знала, что такое телесуфлер, то отказалась и от него. Телесуфлер –это наверняка кто-то наподобие пилота. Мистер Телесуфлер. Эдакий негодяй, который всех только раздражает, и ничего кроме позора от него не дождешься. Не хочу тратить свое время ни на каких телесуфлеров.
Мы прошли по студии, протискиваясь мимо осветителей и операторов. Это была студия спортивного обозрения, я видела раньше эти декорации по телевизору. Везде что-нибудь монтировали, то и дело кричали «осторожно!», настраивали камеры, кругом толпились рабочие, из динамиков раздавались голоса, а сверху, с потолка свешивались тысячи прожекторов. Внезапно я оказалась в потоке яркого света. Я зажмурилась.
- Ну что, эта Цис уже пришла? – раздался голос из ниоткуда.
- Она тут! – крикнул один из мужчин с наушниками и микрофоном на голове.
- Пусть подойдет к первому номеру!
Кто-то подтолкнул меня к камере. Тотчас же на камеру обрушился поток света и ослепил меня.
Все ясно. Новосибирская тюрьма, допрос номер один.
- Добрый день, фрау Цис. Как себя чувствуете? – спросил голос из ниоткуда. Голос был довольно милый. Что ровным счетом ничего не значит в этой среде.
- Замечательно, - промямлила я в камеру. На самом деле, я хотела добавить еще кое-что, но голос перебил меня.
- Вы не могли бы сказать несколько слов?
- Да, я как раз собиралась!
- Она еще не на проводе! – крикнул кто-то.
Пожалуйста, не надо меня сажать ни на какие провода, - думала я. Этот допрос становится все ужаснее. Сейчас они применят электрошок. Мне снова нужно в туалет.
Тут же подскочила фланелевая рубашка, воткнула в пестрые пятна на блузке крошечный микрофон, потом подбежал еще кто-то и протянул под пиджаком провод, отчаянно стараясь не коснуться желтыми пропахшими куревом пальцами моей груди, и прикрепил к корсажу юбки маленькую коробочку. Подбежал третий и накрепко приклеил к моей груди провод микрофона. И еще подбежала костюмерша расправить цепочку у меня на шее. И, словно этого мало, подбежала Фределинда Пузо со своим чемоданчиком экстренной помощи и мазнула меня по лбу и по носу ватным тампоном с коричневой пастой.
Мне хотелось убить себя об стену. И почему они не оставят меня в покое!
- Фрау Цис? А теперь не могли бы вы сказать несколько слов?
- Да, значит так, меня зовут Франка Цис, у меня трое детей. Я люблю читать, плавать и ездить верхом, а в свободное время изучаю объявления из раздела знакомств в Юнкердорфском еженедельнике.
- Спасибо, достаточно.
Я стояла на месте и щурилась на яркий свет.
Тот, что с наушниками, постоянно получал приказы, кивал и бормотал: «А я-то тут при чем» и «Чудненько, ща сделаю». А потом убрался восвояси.
- Фрау Цис? – снова раздался из ниоткуда приятный голос.
- Да-да! Приветик! – я кивнула в камеру.
- Мы сейчас думаем о вашей прическе…
- Да, я тоже о ней думаю, - я хотела стереть с лица холодный пот, но испугалась, что это заставит Фределинду Пузо снова подбежать ко мне со своими ватными тампонами, что вынудит костюмершу подбежать поправить края воротничка, из-за чего техник побежит переподключать микрофон, и тогда фланелевая рубашка побежит переклеивать скотч, которым провода прикреплены к моему пиджаку. И все это заставит меня в панике броситься на поиски туалета. Если бы я только знала, где тут ближайший! Но никто не собирался мне помогать. Мне было чудовищно плохо. А я сегодня еще ничего не ела. А все эти желтые пальцы воняют куревом.
- Вы всегда такую носите? Я имею в виду, она подходит к вашему типу лица?
- Нет, - смущенно ответила я, - никогда, - мне было ужасно стыдно.
Молчание. Хруст в линии. Парни с проводами нерешительно слоняются вокруг.
- Нам кажется, вы выглядите немного чересчур… женственно! – сказал голос. Это был очень милый приятный мужской голос. Он говорил с легким берлинским акцентом, едва заметным. Я испытывала к нему доверие.
- Я уже несколько часов подряд говорю об этом! – буркнула я в микрофон на отвороте пиджака, - ни эту прическу, ни этот костюм я бы по своей воле не выбрала.
- Костюм подходит к декорациям, это мы уже обсуждали, не начинайте сначала, - ага, доктор наук Кальтвассер тоже там, в небесных кущах. И все они смотрят на меня через объектив камеры.
- Вы слышите? – спросил приятный голос.
- Конечно! – что вы там себе думаете, что я упрямо зажму руками уши и брошусь на землю, как это делают Франц и Вилли, когда им что-то не нравится?
- Мы вас сейчас снова отправим на грим, и пожалуйста, объясните мастеру, как вы обычно укладываете волосы. Перерыв двадцать минут!
Свет на камере выключился. Электрики и операторы и осветители и всякие бездельники столпились у выхода.
- Н-да, весело будет, - сказал один из них, одарив меня злобным взглядом.
Так оно и вышло.
Фределинда Пузо была оскорблена.
Ужо битых сорок лет она тута главный гример, она гримировала самого Папу, и он остался доволен, и бундесканцлера тоже гримировала. А теперь заявляется новый режисеришка и с порога начинает что-то вякать.
- Может, просто, не стоило так уж сильно начесывать? – робко спросила я.
- Ага, а чо мне еще делать, с таким-то материалом? – спросила фрау Пузо, - поглядите-ка на себя сзади! Драная подушка с дивана и то милее выглядит! Делаю, чо могу, - и она тяжело вздохнула, возмущенная состоянием моей головы.
Я в смущении замолчала. Она безо всякого энтузиазма пригладила расческой два волоска у меня на лбу. Я выглядела просто по-идиотски. И больше всего мне хотелось оттолкнуть ее и сунуть голову под холодную воду.
Дверь распахнулась. На пороге возникла доктор наук Регина Кальтвассер.
- Вам нужно поменять прическу, - сказала она, обращаясь к фрау Пузо, - этот жеманный начес сделал из нее старую маразматичку.
Я полюбила ее за эти добрые слова.
Но тут очнулась Фределинда:
- Ежели не начесать, оно будет выглядеть, как пучок соломы, выпавший из костра. И коль уж мне нельзя брызгать ее спреем, для пятидесятишестиминутника это в самый раз!
- Поменяйте что-нибудь, - сказала доктор наук Кальтвассер, - но только поторопитесь.
Ну да, подумала я. Доктор Кальтвассер не использует для своих волос ничего кроме соевой муки и тофу. И спрашивается, кто выглядит менее маразматично.
- И можем начинать, - обратилась она ко мне, - гостей как раз подключают. Мы сошлись на том, что вы будете говорить о детях. Тема для вас несложная. Директор Карл сказал, что у вас их трое. У наших гостей почти у всех есть дети, а у одного даже внук. Это охранник с парковки. Двое детей нашего директора уже выросли. Сын одного из наших гостей покончил с собой в подростковом возрасте. Кажется, это сын главного звукооператора. Дочь руководителя съемок уехала в Америку, а дети костюмерши еще ходят в школу. Один заикается, он ходит в школу для детей с проблемами речи в Шарлоттенбурге. Еще там, среди прочих, есть пара однояйцевых близнецов, это сыновья камеры номер два, оба они получили призы на конкурсе «Молодежь и музыка». Один - за игру на валторне, а другой – я точно не знаю. У ассистентки оператора трое маленьких детей, и она сейчас бьется за места в детском саду Кройцберга, потому что от нее ушла няня. Ее муж работает по ночам таксистом, а она изучает психологию и как раз сейчас сдает экзамены. И еще одна наша коллега – мать-одиночка. Ее сыну Саше пять, он живет у бабушки, а еще у нее есть двое старших детей от первого брака, один из них героинозависимый, он живет в интернате для трудновоспитуемых подростков. А другой работает на почте. Записать вам всю информацию?
- Нет, спасибо, - слабо прошептала я, - и так запомню!
Наконец, я снова оказалась в студии. Теперь моя прическа была плоской и скучной, совершенно по-идиотски зачесанной на лоб. Я бы рада была незаметно поправить ее, но Фределинда Пузо залила мои волосы диким количеством спрея, превратив их в бетонный шлем. Их нельзя было сдвинуть ни на миллиметр. Я приветливо улыбнулась в камеру.
- Фрау Цис?
- Да-да! – (При-вет! Ку-ку!)
- Ну и как вы себя чувствуете?
Я выгляжу как дура – хотелось мне сказать. Но это снова застопорило бы всю работу, причем безо всякой необходимости. Вот почему я ответила вопросом:
- А вы?
- У нас еще полно идей, - сказал симпатичный голос, - но не стоит слишком увлекаться. Когда будете готовы, начнем.
- Ну, тогда давайте прямо сейчас! Поехали! – я откашлялась и улыбнулась в камеру.
Народ, внемли, это миг моего триумфа. Вы еще увидите. Это ток-шоу ждало именно меня. Я тучи разведу руками. Нечасто доводилось мне чувствовать себя столь свежей и бодрой! Ну, поехали! Пока я не передумала!
- Фрау Цис?!
- Да-да! – я улыбнулась так, как это умела только Мария.
- У вас помада на зубах!
Я стыдливо сомкнула губы. Черт возьми. Как неприятно. Фределинда! Подай сюда зубную пасту!
Фределинда мигом подскочила ко мне и сунула зеркальце под мой загримированный нос. И подала бумажную салфетку. Я стерла следы помады с зубов. Правда, если теперь режиссер скажет «фрау Цис, ваш нос чуточку кривоват», я не смогу поправить это так же быстро. Но режиссер больше ничего не сказал. Кажется, все ждали, когда я начну.
- Усе хорошо, - прошептала Фределинда Пузо, отходя в сторонку со своим зеркальцем. Я хотела со всхлипами броситься ей на грудь, но главный оператор с наушниками и волосами, завязанными в конский хвост, схватил меня под руку и затащил в нишу. И поставил там, как какой-нибудь багаж. Это была задняя стенка кулис. К ней было прилеплено множество жвачек. Рабочий сцены, думая, что его никто не видит, ковырялся в ширинке своих штанов.
- Вот отсюдова выходите, - сказал мне главный оператор, - мой коллега задвигнет за вами стенку. Потом пробежитесь перед камерой, скажете свою фразочку и тады мы начнем.
- Все ясно, - ответила я. На самом деле мне ничего не было ясно. Что еще за фразочка? Куда мне бежать? С чего начинать? И когда прекратить? Как долго длятся пятьдесят шесть минут тридцать секунд? Быть ли мне веселой или серьезной? С кем мне стоит заговорить в первую очередь? Отсюда мне видно пятерых гостей, удобно расположившихся на стульях в студии. Это и впрямь были самые обычные работяги, толстуха быстро запихивала себе в рот последнюю конфетку «Рафаэлло», лысый мужик со скучающим видом складывал газету, две молоденькие девушки о чем-то хихикали между собой. И еще дряхлый старик в кепке. Это сторож с парковки, я его уже видела.
- Итак, пожалуйста, внимание, в студии идут съемки пилота! – крикнул приятный голос с потолка. В мгновение ока все типы, которые только что суетились вокруг с ватными дисками, стаканами воды, бесцельно бегали туда-сюда или стояли на месте, исчезли, и я осталась одна. Рабочий, который должен был двигать кулисы, ковырял в носу. Я отвернулась.
Внезапно зазвучала музыкальная заставка «Спортивной студии» - да-да! Да-да-да-да-ду-дель-даа! – и главный оператор с лошадиным хвостом принялся энергично хлопать в ладоши, и трое помощников оператора и гримерша и костюмерша за тюремными колоннами тоже захлопали, и я в радостном возбуждении выбралась из-за обклеенных жвачками кулис и весело поприветствовала воображаемую публику, сглотнула комок и дружелюбно осклабилась в камеру, свет которой ослепил меня, и заговорила, не обращая внимания на бешено колотящееся сердце, готовое выпрыгнуть изо рта:
- Сегодня мы поговорим о кошках, - сказала я с теплой улыбкой, - когтеточках, кошачьих домиках и кошачьих лотках. Кошки, смотрят на нас из многих окон, а из некоторых еще и выпадают, и это такой же волнующий момент многих развлекательных передач, как и проблемы, связанные с появлением в доме кошки и, как следствие, кошачья аллергия. Еще мы можем поговорить о рабочих, об аллергии на рабочих, о группах взаимопомощи и гражданских инициативах. Мы можем обсудить вопрос сексуальных домогательств в гардеробной, слепых такс, страдающих боязнью темноты, мы можем побеседовать о гонках, проходивших во Франкфуртском городском лесу в двадцатые годы, или о смысле и пользе отпуска с детьми в Гулливер-клубе на Гельголанде. А вообще, дети – чудесная тема! Их так приятно делать, но так тяжело рожать! И еще тяжелее воспитывать год за годом! Я предлагаю моим гостям выбрать тему для беседы. А вот и они! Пожалуйста, ваши аплодисменты!
Главный оператор захлопал, и помощники захлопали, а я бодрым шагом направилась к сидячей группе местных работников. Камера следовала за мной по пятам, потом к ней присоединилась вторая, а парень с ручной камерой медленно подошел к сидящим сзади.
Так, подумала я. Кажется, все получилось. Теперь можно и поболтать. И не думайте, что я не гибкая.
Она увлеченно терла мое лицо коричневой губкой, сотрясая воздух раскатами берлинского диалекта. Но сначала она беспощадно закрутила в мои волосы все бигуди, какие только нашлись в ее распоряжении. Хотя я и пыталась объяснить, что все это уже делала сегодня утром! Нет, она не удостоила мой жалкий лепет ни малейшего внимания. Оставалось лишь надеяться, что никто не увидит меня в таком виде. Если сейчас сюда войдет директор Карл, думала я, брошу в него самым горячим бигуди. Или коричневой губкой.
О чем же говорить, - паниковала я. О ЧЕМ?
- Ну, вот и странное же енто лето было! – рассуждала Фриделинда Пузо, - мы с супружником были на Гельголанде, так там просто ужасть, что творилося. Народу кругом уйма! Всякий сброд туды едет, кажный, прямо кажный хочет поехать в отпуск на Гельголанд. Ну а раз Стены ужо больше нету, все начали совать свой нос куды не попадя. Но кормежка была што надо. Справная немецкая еда. Супружник мой, он любит пропустить пивко или два, а мне больше винцо по нраву. Так што мы оба отдохнули на славу.
- Это замечательно, - вежливо ответила я. У нее был такой убаюкивающий голос, под который мне прекрасно думалось.
Так. Поле открыто для битвы. Бледнолицая терпеть меня не может. Тяжелый, тяжелый случай. Мне хотелось хорошенько выругаться. Но Фриделинда не давала мне рта раскрыть.
- А тяперича раззявим-ка ротик поширше! – мягко сказала Фриделинда.
Чаво? Чаво мне сделать? Раззявить ротик? Да лучше мне вообще не краситься! Как говорилось в старой берлинской пословице: еще и мыло покупать? Да лучше я вовсе мыться не буду!
- А не то мине ж в уголок рта не добраться.
Я разинула рот, думая, как нелепо, должно быть, выгляжу со стороны, а она терпеливо втирала в уголки губ розовую пасту. Фриделинда Пузо была женщиной основательной. Это сразу видно.
- Вы туточки кой-чего себе причинили, - сказала она, замазывая розовое пятно на моей шее, - оно могет быть опасно. Чичас малехо припудрю.
О, боже мой, - думала я. Она обо мне беспокоится. Причинили! Да я себя расцарапала! От стресса и паники! Но она, знамо дело, не в курсе насчет всего этого.
О чем же мне говорить! И с кем?
Дверь без стука открылась. Мне было стыдно моих бигуди и губ, намазанных пастой поросяче-розового цвета, и истерических пятен и царапин на шее. Но не успела я нацепить дежурную улыбку, как между зеркалом и мной возникла Регина Кальтвассер. В руках у нее было несколько карточек.
- Мы сошлись на теме «кошки», - холодно сказала она, - у троих участников беседы есть кошки, у двоих нет, причем один из этих двоих ненавидит кошек. У одного однажды сбегала кошка, у еще одного – выпала из окна. Сбегавшая кошка принесла пятерых котят. Котоненавистник в детстве утопил кошку в пруду, и за это его отправили в интернат. Тот, который равнодушен к кошкам, говорит, что они не должны гадить повсюду. Женщина, у которой две кошки, страдает от аллергии. Мужчина, чья кошка выпала из окна, несколько лет ходил на терапию, чтобы преодолеть боль утраты. Он пробовал завести собаку, но она не заменила ему любимой кошки. Сейчас он держит аквариумных рыбок. Это материал на пятьдесят шесть минут тридцать секунд.
- Плево, - согласно промямлила я. Вообще-то, я собиралась сказать «клево», но не получилось. Мой рот все еще был широко открыт, и Фриделинда намазывала уголки губ пастой.
- Сколько еще времени вам нужно?
- Анятия не инею, - я скосила взгляд на грудь Фриделинды, энергично раскачивающуюся у мочки моего левого уха.
- Терпенье да труд, усе перетрут, - сказала Фриделинда, - у нас тута делов на полчаса ишшо.
- Студия готова, костюмерная ждет, - сказала фрау доктор наук Кальтвассер. Она положила карточки подле губок и пинцетов и оставила нас одних.
Я бросила лихорадочный взгляд на крошечные буквы. Семь имен, - к сожалению, ни одно не похоже на те, что были выучены мной с таким трудом, - и под каждым ключевые слова: «есть кошка Минка и кот Микеш, кастрирован, двенадцать лет. Обе кошки живут в трехкомнатной квартире, не ходят на улицу». Или: «взял кошку Мяуку из приюта, оставил пятерых ее котят, все мальчики, двое кастрированы, один слепой, один страдает расстройством поведения, родовая травма, до Рождества их всех зарубят…» Что? А, нет: «их всех заберут».
Мне сделалось дурно. Как мне в такой спешке обработать весь материал, как упаковать его в свой мозжечок! Они это нарочно, они издеваются! Какое мне дело до всех кошатников в этом здании! И зачем эта грудастая гримерша так старательно малюет и выщипывает, у меня же нет ни секунды свободной! Мне бы сейчас вчитаться в карточки или переписать их содержимое себе на запястье, как на вступительных экзаменах, или перед тестом по латинскому.
- Ну-ка, захлопнем-ка глазки, - мягко сказала Фриделинда.
Да на здоровье. Хоть навсегда. С захлопнутыми глазками я еще лучше читаю карточки.
Фриделинда прижала грудь к моему носу и, тихонько пыхтя и что-то бормоча себе под нос, принялась мазать кисточкой уголки моих глаз и вырисовывать на верхнем веке тонкие четкие линии.
- Теперича глазик-то совсем другой, - сказала она, - теперича он сияет, что твой фейерверк, вот посмотрите, - она встала позади, развернув мое лицо к настольной лампе, - а теперича держите-ка глазки прямо! Гляньте-ка! Теперича у вас кошачий взгляд! Аккурат к теме, а? – она самодовольно рассмеялась.
Да, это очень оживит разговор о кошках, думала я. Если меня только удар не хватит от страха. Может, лучше выпрыгнуть из окна? Ах, нет, не получится. Они же все зарешечены. И теперь я понимаю, почему.
Хлопнула дверь. На этот раз черти принесли не доктора наук Кальтвассер, а какого-то другого работника студии. Я украдкой подглядывала из-под опущенных век. Это был лысый коротышка с серьгой в ухе. Если я правильно помню, его зовут Хосс. Перепросить я не решилась. Чего доброго окажется, что он вообще никогда не был у меня дома и только похож на вчерашнего гостя. Может, он один из здешних заключенных или официант из буфета или сын Фриделинды. А может, он директор тюрьмы. Я уже ни в чем не была уверена.
- Я хотел спросить, сколько времени вам еще нужно.
- Вьюноша, - ответила Фриделинда, и ее грудь всколыхнулась, - имейте терпение. Я ить просто делаю свою работу. Хочете накрашенную ведущую, и вы ее получите. Или я могу разок махнуть, а потом она будет блестеть перед камерой. Тяп-ляп и готово.
О, я бы хотела блистать перед камерой, - думалось мне. Но я предпочла не раскрывать рта. Каждое лишнее замечание может навредить кошачьему пилоту. О, время. О, мое бесценное время!
- Вам еще что-нибудь нужно? – спросил лысый.
- Да, - ответила я, - информация о гостях. Той, что здесь есть, мне слишком мало.
- Я уточню.
Он исчез.
- Вечно они в спешке, ента молодежь, - невозмутимо рассуждала Фриделинда, - Я-то их тута за сорок лет изрядно повидала. Я тута красила самого Вармфрида, и Тима Вольке, Госьпиди, какой жешь он милашка, и все они вели себя спокойно и делали прыкрасные передачи. А теперича приходит эта зелень и воображает, будто это они придумали телевизор. А я тута с самой первой минуты.
Я бы с радостью преклонила свою утыканную бигуди голову ей на грудь и часами слушала ее. Какой душевный человек! Наверное, и Вармфрид, и Тим Вольке тоже склоняли головы ей на грудь и слушали ее час за часом, прежде чем выходить и вести свои передачи, которые набирали восемьдесят пять процентов рейтинга при общей аудитории в семьдесят пять тысяч зрителей. Но мое волнение в преддверии кошачьего пилота все нарастало.
- Извините, - в отчаянии выдавила я сквозь плотно сжатые губы, - мне быстренько надо кой-куда сбегать!
- Тока не смывать! – озабоченно крикнула мне вслед Фриделинда.
- Я всегда смываю, - упрямо промычала я. Никто еще не пытался настолько контролировать меня. И я выскочила из гримерной, в растрепанных чувствах, халате и бигуди. На счастье, по пути мне никто не попался. Я бы не вынесла еще одной встречи с доктором наук Региной Кальтвассер.
Возвращаясь в гримерную, я едва не столкнулась лбом с директором Карлом. Он стоял за дверью и как раз набивал свою трубку. Мне никогда не забыть, каким цинично-сострадательным взглядом созерцал он мою полунакрашенную и накрученную на бигуди персону. Долой воспоминания о незабываемом романтическом вечере детской рвоты на террасе Альберго Лозоне. Там я была независимая женщина в средиземноморском раю, готовая с шуткой на устах справиться со всеми проблемами этого мира. И очаровать своим женским шармом всех на свете программных директоров.
А сейчас я просто кучка бигуди в жалком халатике в новосибирской тюрьме. Не владеющая собственным языком. И ни капельки не очаровательная.
- Я слышал, у вас какая-то проблема?
КАКАЯ-ТО проблема? Да у меня тут целый жизненный кризис, вы, придурок!
- Ну, да, - промямлила я, - мне бы хотелось получить более подробный конспект по этой кошачьей теме, раз уж мне надо говорить о ней пятьдесят шесть минут и тридцать секунд. Видите ли, я едва могу прочесть все эти имена. Не только кошек, но и их хозяев. И, кроме того, у меня мало времени на подготовку. Разве это честно?
- Но дражайшая фрау Цис, - пропело великое программное божество, - Вам не нужно запоминать ничьи имена! Как бы ни звали кошек или их владельцев, все это абсолютно не существенно! Можете называть их «Шмидт» или «Фрау Майер» или «Пуська» или «Мурка» или как вам еще заблагорассудится! А если вам не понравится говорить о кошках, можете рассказать о своем последнем отпуске на Гельголанде!
- Но я никогда не была на Гельголанде! – слабо прошептала я.
- Ну, тута я могу вам чуток подсобить! – вмешалась Фриделинда, - мы жешь скока болтали о Гельголанде, да так весело!
Директор Карл проигнорировал ее.
- Где вы были этим летом? – спросил он замотанную в халат и бигуди полунакрашенную замарашку Золушку.
- В Швейцарии. На Лаго Маджоре. А потом в Гулливер-клубе в Энгадине. Вы же сами мне его рекомендовали. Не помните?
- Ах, да. Ясно. Тогда поговорите со своими гостями о Швейцарии. Об отпуске с детьми. Обо всех «за» и «против» Гулливер-клуба. В конце концов, со-вер-шен-но не су-ще-ствен-но, о чем вы говорите! Господи, Боже мой, девочка! Мы просто хотим посмотреть, умеете ли вы держаться перед камерой!
Последние слова он пропел в своей любимой кукушачьей терции. А я поклялась себе, что в нужный момент обязательно врежу ему.
Немного погодя я уже стояла в студии. Ноги у меня дрожали так сильно, что, казалось, юбка вот-вот свалится наземь. Юбка была частью отвратительного аляповатого костюма, такого же мерзкого, как и все, что было на мне надето. Никогда бы я добровольно не надела ничего подобного. Но доктор наук Регина Кальтвассер просто-напросто заставила меня.
- Вы наденете то, что лучше всего смотрится перед камерой. А этот цвет подходит к декорациям.
К сожалению, костюмер тоже слишком боялась доктора наук Кальтвассер, и не решилась встать на мою сторону. Мне выбрали узкий костюм кричащих цветов – творение Рафаэлло Лаутенбихлера, мюнхенского дизайнера с идиотской прической. Костюм украшали сияющие перламутровые пуговицы, пояс с золотой пряжкой, каемочки, нашивочки и тому подобная бесполезная мишура.
- Это пойдет, - снисходительным тоном заметила доктор наук Кальтвассер, - мы просто хотим посмотреть, как вы справитесь.
- Я знаю, - слабо прошелестела я, совершенно обессиленная.
- Вы подготовили вступление?
- Во что?
- Вступление.
- А, вступление, - механически повторила я и кивнула, как негритенок на церковном ящике для пожертвований, куда нужно бросить монетку, чтобы он кивнул.
- Как хотите, с телесуфлером или без него?
Поскольку я не знала, что такое телесуфлер, то отказалась и от него. Телесуфлер –это наверняка кто-то наподобие пилота. Мистер Телесуфлер. Эдакий негодяй, который всех только раздражает, и ничего кроме позора от него не дождешься. Не хочу тратить свое время ни на каких телесуфлеров.
Мы прошли по студии, протискиваясь мимо осветителей и операторов. Это была студия спортивного обозрения, я видела раньше эти декорации по телевизору. Везде что-нибудь монтировали, то и дело кричали «осторожно!», настраивали камеры, кругом толпились рабочие, из динамиков раздавались голоса, а сверху, с потолка свешивались тысячи прожекторов. Внезапно я оказалась в потоке яркого света. Я зажмурилась.
- Ну что, эта Цис уже пришла? – раздался голос из ниоткуда.
- Она тут! – крикнул один из мужчин с наушниками и микрофоном на голове.
- Пусть подойдет к первому номеру!
Кто-то подтолкнул меня к камере. Тотчас же на камеру обрушился поток света и ослепил меня.
Все ясно. Новосибирская тюрьма, допрос номер один.
- Добрый день, фрау Цис. Как себя чувствуете? – спросил голос из ниоткуда. Голос был довольно милый. Что ровным счетом ничего не значит в этой среде.
- Замечательно, - промямлила я в камеру. На самом деле, я хотела добавить еще кое-что, но голос перебил меня.
- Вы не могли бы сказать несколько слов?
- Да, я как раз собиралась!
- Она еще не на проводе! – крикнул кто-то.
Пожалуйста, не надо меня сажать ни на какие провода, - думала я. Этот допрос становится все ужаснее. Сейчас они применят электрошок. Мне снова нужно в туалет.
Тут же подскочила фланелевая рубашка, воткнула в пестрые пятна на блузке крошечный микрофон, потом подбежал еще кто-то и протянул под пиджаком провод, отчаянно стараясь не коснуться желтыми пропахшими куревом пальцами моей груди, и прикрепил к корсажу юбки маленькую коробочку. Подбежал третий и накрепко приклеил к моей груди провод микрофона. И еще подбежала костюмерша расправить цепочку у меня на шее. И, словно этого мало, подбежала Фределинда Пузо со своим чемоданчиком экстренной помощи и мазнула меня по лбу и по носу ватным тампоном с коричневой пастой.
Мне хотелось убить себя об стену. И почему они не оставят меня в покое!
- Фрау Цис? А теперь не могли бы вы сказать несколько слов?
- Да, значит так, меня зовут Франка Цис, у меня трое детей. Я люблю читать, плавать и ездить верхом, а в свободное время изучаю объявления из раздела знакомств в Юнкердорфском еженедельнике.
- Спасибо, достаточно.
Я стояла на месте и щурилась на яркий свет.
Тот, что с наушниками, постоянно получал приказы, кивал и бормотал: «А я-то тут при чем» и «Чудненько, ща сделаю». А потом убрался восвояси.
- Фрау Цис? – снова раздался из ниоткуда приятный голос.
- Да-да! Приветик! – я кивнула в камеру.
- Мы сейчас думаем о вашей прическе…
- Да, я тоже о ней думаю, - я хотела стереть с лица холодный пот, но испугалась, что это заставит Фределинду Пузо снова подбежать ко мне со своими ватными тампонами, что вынудит костюмершу подбежать поправить края воротничка, из-за чего техник побежит переподключать микрофон, и тогда фланелевая рубашка побежит переклеивать скотч, которым провода прикреплены к моему пиджаку. И все это заставит меня в панике броситься на поиски туалета. Если бы я только знала, где тут ближайший! Но никто не собирался мне помогать. Мне было чудовищно плохо. А я сегодня еще ничего не ела. А все эти желтые пальцы воняют куревом.
- Вы всегда такую носите? Я имею в виду, она подходит к вашему типу лица?
- Нет, - смущенно ответила я, - никогда, - мне было ужасно стыдно.
Молчание. Хруст в линии. Парни с проводами нерешительно слоняются вокруг.
- Нам кажется, вы выглядите немного чересчур… женственно! – сказал голос. Это был очень милый приятный мужской голос. Он говорил с легким берлинским акцентом, едва заметным. Я испытывала к нему доверие.
- Я уже несколько часов подряд говорю об этом! – буркнула я в микрофон на отвороте пиджака, - ни эту прическу, ни этот костюм я бы по своей воле не выбрала.
- Костюм подходит к декорациям, это мы уже обсуждали, не начинайте сначала, - ага, доктор наук Кальтвассер тоже там, в небесных кущах. И все они смотрят на меня через объектив камеры.
- Вы слышите? – спросил приятный голос.
- Конечно! – что вы там себе думаете, что я упрямо зажму руками уши и брошусь на землю, как это делают Франц и Вилли, когда им что-то не нравится?
- Мы вас сейчас снова отправим на грим, и пожалуйста, объясните мастеру, как вы обычно укладываете волосы. Перерыв двадцать минут!
Свет на камере выключился. Электрики и операторы и осветители и всякие бездельники столпились у выхода.
- Н-да, весело будет, - сказал один из них, одарив меня злобным взглядом.
Так оно и вышло.
Фределинда Пузо была оскорблена.
Ужо битых сорок лет она тута главный гример, она гримировала самого Папу, и он остался доволен, и бундесканцлера тоже гримировала. А теперь заявляется новый режисеришка и с порога начинает что-то вякать.
- Может, просто, не стоило так уж сильно начесывать? – робко спросила я.
- Ага, а чо мне еще делать, с таким-то материалом? – спросила фрау Пузо, - поглядите-ка на себя сзади! Драная подушка с дивана и то милее выглядит! Делаю, чо могу, - и она тяжело вздохнула, возмущенная состоянием моей головы.
Я в смущении замолчала. Она безо всякого энтузиазма пригладила расческой два волоска у меня на лбу. Я выглядела просто по-идиотски. И больше всего мне хотелось оттолкнуть ее и сунуть голову под холодную воду.
Дверь распахнулась. На пороге возникла доктор наук Регина Кальтвассер.
- Вам нужно поменять прическу, - сказала она, обращаясь к фрау Пузо, - этот жеманный начес сделал из нее старую маразматичку.
Я полюбила ее за эти добрые слова.
Но тут очнулась Фределинда:
- Ежели не начесать, оно будет выглядеть, как пучок соломы, выпавший из костра. И коль уж мне нельзя брызгать ее спреем, для пятидесятишестиминутника это в самый раз!
- Поменяйте что-нибудь, - сказала доктор наук Кальтвассер, - но только поторопитесь.
Ну да, подумала я. Доктор Кальтвассер не использует для своих волос ничего кроме соевой муки и тофу. И спрашивается, кто выглядит менее маразматично.
- И можем начинать, - обратилась она ко мне, - гостей как раз подключают. Мы сошлись на том, что вы будете говорить о детях. Тема для вас несложная. Директор Карл сказал, что у вас их трое. У наших гостей почти у всех есть дети, а у одного даже внук. Это охранник с парковки. Двое детей нашего директора уже выросли. Сын одного из наших гостей покончил с собой в подростковом возрасте. Кажется, это сын главного звукооператора. Дочь руководителя съемок уехала в Америку, а дети костюмерши еще ходят в школу. Один заикается, он ходит в школу для детей с проблемами речи в Шарлоттенбурге. Еще там, среди прочих, есть пара однояйцевых близнецов, это сыновья камеры номер два, оба они получили призы на конкурсе «Молодежь и музыка». Один - за игру на валторне, а другой – я точно не знаю. У ассистентки оператора трое маленьких детей, и она сейчас бьется за места в детском саду Кройцберга, потому что от нее ушла няня. Ее муж работает по ночам таксистом, а она изучает психологию и как раз сейчас сдает экзамены. И еще одна наша коллега – мать-одиночка. Ее сыну Саше пять, он живет у бабушки, а еще у нее есть двое старших детей от первого брака, один из них героинозависимый, он живет в интернате для трудновоспитуемых подростков. А другой работает на почте. Записать вам всю информацию?
- Нет, спасибо, - слабо прошептала я, - и так запомню!
Наконец, я снова оказалась в студии. Теперь моя прическа была плоской и скучной, совершенно по-идиотски зачесанной на лоб. Я бы рада была незаметно поправить ее, но Фределинда Пузо залила мои волосы диким количеством спрея, превратив их в бетонный шлем. Их нельзя было сдвинуть ни на миллиметр. Я приветливо улыбнулась в камеру.
- Фрау Цис?
- Да-да! – (При-вет! Ку-ку!)
- Ну и как вы себя чувствуете?
Я выгляжу как дура – хотелось мне сказать. Но это снова застопорило бы всю работу, причем безо всякой необходимости. Вот почему я ответила вопросом:
- А вы?
- У нас еще полно идей, - сказал симпатичный голос, - но не стоит слишком увлекаться. Когда будете готовы, начнем.
- Ну, тогда давайте прямо сейчас! Поехали! – я откашлялась и улыбнулась в камеру.
Народ, внемли, это миг моего триумфа. Вы еще увидите. Это ток-шоу ждало именно меня. Я тучи разведу руками. Нечасто доводилось мне чувствовать себя столь свежей и бодрой! Ну, поехали! Пока я не передумала!
- Фрау Цис?!
- Да-да! – я улыбнулась так, как это умела только Мария.
- У вас помада на зубах!
Я стыдливо сомкнула губы. Черт возьми. Как неприятно. Фределинда! Подай сюда зубную пасту!
Фределинда мигом подскочила ко мне и сунула зеркальце под мой загримированный нос. И подала бумажную салфетку. Я стерла следы помады с зубов. Правда, если теперь режиссер скажет «фрау Цис, ваш нос чуточку кривоват», я не смогу поправить это так же быстро. Но режиссер больше ничего не сказал. Кажется, все ждали, когда я начну.
- Усе хорошо, - прошептала Фределинда Пузо, отходя в сторонку со своим зеркальцем. Я хотела со всхлипами броситься ей на грудь, но главный оператор с наушниками и волосами, завязанными в конский хвост, схватил меня под руку и затащил в нишу. И поставил там, как какой-нибудь багаж. Это была задняя стенка кулис. К ней было прилеплено множество жвачек. Рабочий сцены, думая, что его никто не видит, ковырялся в ширинке своих штанов.
- Вот отсюдова выходите, - сказал мне главный оператор, - мой коллега задвигнет за вами стенку. Потом пробежитесь перед камерой, скажете свою фразочку и тады мы начнем.
- Все ясно, - ответила я. На самом деле мне ничего не было ясно. Что еще за фразочка? Куда мне бежать? С чего начинать? И когда прекратить? Как долго длятся пятьдесят шесть минут тридцать секунд? Быть ли мне веселой или серьезной? С кем мне стоит заговорить в первую очередь? Отсюда мне видно пятерых гостей, удобно расположившихся на стульях в студии. Это и впрямь были самые обычные работяги, толстуха быстро запихивала себе в рот последнюю конфетку «Рафаэлло», лысый мужик со скучающим видом складывал газету, две молоденькие девушки о чем-то хихикали между собой. И еще дряхлый старик в кепке. Это сторож с парковки, я его уже видела.
- Итак, пожалуйста, внимание, в студии идут съемки пилота! – крикнул приятный голос с потолка. В мгновение ока все типы, которые только что суетились вокруг с ватными дисками, стаканами воды, бесцельно бегали туда-сюда или стояли на месте, исчезли, и я осталась одна. Рабочий, который должен был двигать кулисы, ковырял в носу. Я отвернулась.
Внезапно зазвучала музыкальная заставка «Спортивной студии» - да-да! Да-да-да-да-ду-дель-даа! – и главный оператор с лошадиным хвостом принялся энергично хлопать в ладоши, и трое помощников оператора и гримерша и костюмерша за тюремными колоннами тоже захлопали, и я в радостном возбуждении выбралась из-за обклеенных жвачками кулис и весело поприветствовала воображаемую публику, сглотнула комок и дружелюбно осклабилась в камеру, свет которой ослепил меня, и заговорила, не обращая внимания на бешено колотящееся сердце, готовое выпрыгнуть изо рта:
- Сегодня мы поговорим о кошках, - сказала я с теплой улыбкой, - когтеточках, кошачьих домиках и кошачьих лотках. Кошки, смотрят на нас из многих окон, а из некоторых еще и выпадают, и это такой же волнующий момент многих развлекательных передач, как и проблемы, связанные с появлением в доме кошки и, как следствие, кошачья аллергия. Еще мы можем поговорить о рабочих, об аллергии на рабочих, о группах взаимопомощи и гражданских инициативах. Мы можем обсудить вопрос сексуальных домогательств в гардеробной, слепых такс, страдающих боязнью темноты, мы можем побеседовать о гонках, проходивших во Франкфуртском городском лесу в двадцатые годы, или о смысле и пользе отпуска с детьми в Гулливер-клубе на Гельголанде. А вообще, дети – чудесная тема! Их так приятно делать, но так тяжело рожать! И еще тяжелее воспитывать год за годом! Я предлагаю моим гостям выбрать тему для беседы. А вот и они! Пожалуйста, ваши аплодисменты!
Главный оператор захлопал, и помощники захлопали, а я бодрым шагом направилась к сидячей группе местных работников. Камера следовала за мной по пятам, потом к ней присоединилась вторая, а парень с ручной камерой медленно подошел к сидящим сзади.
Так, подумала я. Кажется, все получилось. Теперь можно и поболтать. И не думайте, что я не гибкая.
Комментариев нет:
Отправить комментарий