У багажной карусели в Берлине я увидела его. Проглядеть его было попросту невозможно, этого великана ростом два метра шесть сантиметров, с глазами разного цвета и торчащими во все стороны рыжими волосами, как у мультяшного Антошки, который к тому же курил и цинично ухмылялся. Он что, тоже прилетел этим рейсом? Этим же самым рейсом? Ага, он, конечно же, сидел впереди, в бизнес-классе, и хорошо позавтракал. Не то что я, на дешевых местах, где давали только томатный сок в пластиковых стаканчиках.
- При-вет! – пропел великан, возвышаясь над своей багажной тележкой. Я нерешительно подошла поближе.
- Доброе утро, господин директор Карл! – вежливо сказала я. Мне было не до пения и не до флирта и уж тем паче не до каламбуров. Наверняка я выглядела бледной и усталой, и под глазами у меня были круги. Ток-шоу – это глупо, скучно и никому не интересно. Тооксоо. – Вы тоже были в этом самолете? – зачем-то спросила я. Ясное дело, не летел же он снаружи, сидя на крыле. Хотя волосы его выглядели так, будто все-таки летел.
- Да-да! Собственно говоря, я собирался улететь еще вчера вечером, но у меня была еще одна конструктивная встреча, - и он весело улыбнулся при воспоминании о том, что произошло вчера вечером, - а как ваши дела? Как вам спа-лось?
- Сов-сем ни-как! – (Ты ко-зел! Ку-ку!)
- Почему нет?
- Потому что, во-первых, мне нужно было уложить спать шестерых детей, а во-вторых, я всю ночь пыталась выучить наизусть этот ваш манускрипт! Но я справилась! – гордо ответила я, - господин Шнитткеттер из Бракведе ведет группу взаимопомощи и выпускает журнал для потребителей, доктор Роде – это тот, у которого пропал кабинет, и его фотографии не было, значит, он один из тех типов у дома на колесах, фрау Суперсиси-Мегажопа – это та, что будет выступать в парике, и еще ей нужно самое большое кресло, а, нет, кресло нужно той, у которой холодильник не подключался к розетке. А кто там впадает в депрессию и отказывается от исполнения супружеского долга, стоит ему только взглянуть на свой гараж? А еще старикашка, который любит поболтать о гонках во Франкфуртском городском лесу, в двадцатых, но я живо верну его назад к теме. Как там его зовут? Вы знаете? Нет. Погодите-ка. Единственный, кого я легко узнаю – Родерик Мейер! И вы еще спрашиваете, как мне спалось!
Чемоданы вывалились из специального отверстия и упали на ленту конвейера. Обычно мои дети радостно лезут на конвейер. Но сейчас никто никуда не лез. Все стояли и смотрели и курили и жали кнопки своих телефонов.
- Но дорогая фрау Цис, - донесся из облака дыма снисходительный голос, - кто вам сказал, что вы должны выучить всю эту чушь наизусть?
Этокарл говорил тем же тоном, каким полицейский отчитывает бабушку, перебежавшую дорогу на красный свет.
«А ведь и верно, в худшем случае я могла бы взять манускрипт с собой на сцену», - подумала я и снова обратилась к своему наставнику:
- Я думала, вы хотите устроить мне проверку! И я ее прошла! Я выучила наизусть восемьдесят страниц. Так-то. Вот она, проверка!
Директор Карл одарил меня снисходительной усмешкой:
- Дорогая моя фрау Цис, вы никогда не встретитесь с этими людьми!
У меня вытянулось лицо. Чемоданы у нас за спиной беспомощно наматывали круги по конвейеру.
- Что значит, я никогда не встречусь с этими людьми? Я думала, они все уже сидят в своих самолетах, потому что сегодня вечером в этом, как его… пилоте… они будут рассказывать о своих проблемах с ремонтом?!
- Да нет же! Вы что думаете, ради какого-то пилота мы бы стали вытаскивать этих самовлюбленных болтунов из их норок? Это влетело бы в копеечку! И потом, та передача уже давно вышла в эфир! А старик с гонками во Франкфуртском лесу вообще уже умер!
- Эту передачу уже показали? – я попыталась придать своему лицу нормальное выражение. Но мускулы отказывались мне подчиняться. Я таращилась на торчащие во все стороны рыжие волосы, на ноздри, опушенные изнутри рыжеватыми волосками, и на рот, который изрекал такие странные вещи.
- У «Камиллы по средам»! Или это был «Штайнер по утрам»? Какой-то частный канал. А может, у Кордулы Брилле. Или в «Эльке к обеду». Короче говоря, эта передача была в эфире месяцев восемь назад. Фирма прислала мне сценарий. И меня он впечатлил! Хороший подбор. А что касается ведения ток-шоу – мы все равно сделаем по-другому. Безо всякого грязного белья и соплей! Свежо, весело, остроумно и тактично. Иначе мы бы вас не позвали.
- Да, но… зачем же вы тогда дали мне манускрипт со всем этим мелкобуржуазным гаражным дерьмом, с обывателями, которые волнуются из-за неработающих холодильников, злятся на рабочих и издают брошюры для потребителей и основывают группы взаимопомощи, с фотками разгромленных кабинетов и семейств перед домиками на колесах, с этими небесполезными примечаниями о том, кто будет разговаривать только в парике и с таксой?
- Как я вам уже говорил, мы хотим знать, справитесь ли вы с таким уровнем подготовки. Сейчас речь идет не о содержимом. Только о форме. Все, что вы тут выучили наизусть, было ничем иным, как проверкой профпригодности. Пробой. Понимаете?!
Он мог бы, по крайней мере, сказать: «Понимаете шутку?» Но я ни черта не понимала и только растерянно пялилась в пространство перед собой. Передо мной терпеливо наворачивали круги по ленте два чемодана – мой и его. Я собралась с духом и сняла свой чемодан с ленты конвейера. Мне казалось, я выгляжу как та дурочка из «Моей прекрасной леди», которая не умеет говорить на своем родном языке и слишком тупа, чтобы выговорить что-нибудь вроде «зелень зеленеет». Я сгорала от стыда и желала только одного: немедленно провалиться в темную дыру, из которой выезжала лента багажного конвейера. Мистер Хиггинс хотел было предложить мне руку помощи, а я была готова эту его руку оторвать. Мария непременно должна научить меня ее боевому искусству. Врезать, - думала я. Врезать как следует.
Оскорбленная в лучших чувствах, я поставила чемодан на колесики и покатила прочь.
- Куды вы хочите, направо унутрь к администрацце или налево унунтрь к студиям? – прервал таксист самодовольный треп директора Карла. Всю дорогу он распространялся об искусстве курения трубки. Я обиженно молчала.
- Налево, к студиям, - сказал директор Карл.
- Ну да, там той дело чавой-та случается, да-да, так-то! В студиях-то, почитай, всегда дым коромыслом, да! Возил я туда как-то Клаус-Дитера Река, и тех близняшек, как бишь их там, тех, с длиннющими ногами, девки что надо, да, и Николь, ну знаешь, такая малявка, как там она поет, «Чу-уток свобо-о-оды», я в хит-парадах аккурат за нее голосую. И Кнооф, эту старую каргу. Поди поладь с ними всеми. И еще того старого алконавта я возил. Как там его звать? Он щас сливошное масло рекламирует. И зятя его видал – вот как тебя! Такой тихоня, воды не замутит. Как жешь его звать-то? Я сюды уже почитай много лет ездию. А вот дамочки вашей прежде не видывал.
Дамочка тихо сидела сзади, постепенно поддаваясь унынию, которое источал пейзаж за окном. Справа какой-то пустырь, похожий на заброшенный аэропорт, слева фабрики, на обочине заброшенные трабанты. Мерзко, хоть плачь.
Водитель свернул налево, к студиям. Там угрожающе высились старые пошлые здания из красно-коричневого кирпича. Окна, забранные решетками, пялились на меня сверху вниз. Если бы мне сказали, что это тюрьма в Новосибирске, я бы сразу же поверила. Немного помедлив, я вышла из машины. Вдохнула утренний воздух, какой бывает только в самом конце лета. Восхитительно пахло рождественской выпечкой. Бывшие зэки и каторжники пекут печеньки?
- Тама насупротив пекарня, - сказал таксист, выписывая квитанцию директору Карлу, - бывалоча, запах от них метров на дваццать супротив ветра прет. Теперича у них уже рождественский сезон, так-то!
Я со страхом оглядела окрестности. Ни минуты здесь не останусь, испуганно думала я. Они здесь все чокнутые и не говорят по-немецки.
Директор Карл кое-как выбрался из такси.
- Пойдемте. Грим уже ждет!
- Но о чем мне говорить! – взвыла я, бегом догоняя его.
Директор Карл, пропуская меня, придержал тяжелую железную дверь, которая с грохотом захлопнулась за нами.
- О чем хотите, - ответил директор Карл, перепрыгивая сразу через три ступеньки, - если хотите, можете говорить об авторитарных методах воспитания или о летнем отпуске на ферме, или об альтернативных родах, о чем угодно. Главное, чтобы вы говорили ровно пятьдесят шесть минут тридцать секунд. То есть, вы должны не говорить, а заставить говорить своих гостей!
- Нет ничего проще, - пропыхтела я, с трудом переводя дух, - я что-нибудь придумаю еще до того, как мы поднимемся наверх. А кто мои гости?
- Работники фирмы, - ответил директор Карл, - мы просто хотим посмотреть, как вы справитесь.
Я бы с радостью съездила ему кулаком по заду. Или пяткой. Мария наверняка знает подходящий прием.
Поднявшись наверх, директор Карл замолотил в одну из обитых металлом дверей:
- При-ивет!
Дверь открыла дама в осенних листьях. Она выглядела еще более серой, чем накануне, еще бледнее и еще ненакрашеннее. Ее волосы свисали безжизненными прядями. На листьях ее блузки повисла пара выпавших волосков.
- Добро утро, - сказала она, протягивая мне свою вялую холодную ладошку.
- Доброе утро, - выдохнула я, - Вы тоже прилетели на самолете?
- Неа. Мы все приехали на машине этой ночью.
Батюшки мои! Какой стресс. Понятно, что у нее не было времени накраситься. У меня возникло иррациональное чувство вины за ее неопрятный невыспавшийся вид. И с чего это мне приспичило делать ток-шоу. Могла бы сидеть дома, не вытаскивая свою задницу на люди. Как все остальные мамаши.
- И насколько вы уже продвинулись? – спросил директор Карл.
- Монтируем студию, грим ждет, костюмерная готова.
- Костюмы я привезла с собой, - сказала я, показывая на большой чемодан.
- Посмотрим, - двусмысленно ответила бледнолицая.
- Хорошо. Куда вы пойдете сначала? – спросил директор Карл, глядя на меня сверху вниз.
- В туалет, - призналась я. Все это было куда более волнительным, чем я могла бы вынести.
Бледнолицая повела меня к дамской уборной. Но долго просидеть там не удалось, потому что бледнолицая ждала снаружи, у рукомойника.
- Могу я еще раз спросить, как вас зовут? – спросила я, - вчера было столько народу, что я уже не помню точно, кто есть кто.
- Регина Кальтвассер, - сказала она, шагая впереди, - правда, я ожидала, что уж мое имя вы сможете запомнить.
- И вы – секретарша? – о, Боже, и эти люди должны мне помочь? Я же пытаюсь хоть как-то упомнить все это. Семеро человек сваливаются как снег на голову, вручают никому не нужный конспект. А мне нужны факты, факты, факты. Но едва успев закончить свой вопрос, я поняла, что совершаю ошибку. Непоправимую ошибку.
- Будь я секретаршей, едва ли мне понадобилось бы получать докторскую степень, - сказала Регина Кальтвассер, - я не секретарша, я главный редактор. Мне принадлежит фирма, - она не улыбнулась, когда остановилась и открыла дверь в гримерную, - и просто чтоб вы знали. Я повидала многих уволенных ведущих. Но ни одного редактора.
- При-вет! – пропел великан, возвышаясь над своей багажной тележкой. Я нерешительно подошла поближе.
- Доброе утро, господин директор Карл! – вежливо сказала я. Мне было не до пения и не до флирта и уж тем паче не до каламбуров. Наверняка я выглядела бледной и усталой, и под глазами у меня были круги. Ток-шоу – это глупо, скучно и никому не интересно. Тооксоо. – Вы тоже были в этом самолете? – зачем-то спросила я. Ясное дело, не летел же он снаружи, сидя на крыле. Хотя волосы его выглядели так, будто все-таки летел.
- Да-да! Собственно говоря, я собирался улететь еще вчера вечером, но у меня была еще одна конструктивная встреча, - и он весело улыбнулся при воспоминании о том, что произошло вчера вечером, - а как ваши дела? Как вам спа-лось?
- Сов-сем ни-как! – (Ты ко-зел! Ку-ку!)
- Почему нет?
- Потому что, во-первых, мне нужно было уложить спать шестерых детей, а во-вторых, я всю ночь пыталась выучить наизусть этот ваш манускрипт! Но я справилась! – гордо ответила я, - господин Шнитткеттер из Бракведе ведет группу взаимопомощи и выпускает журнал для потребителей, доктор Роде – это тот, у которого пропал кабинет, и его фотографии не было, значит, он один из тех типов у дома на колесах, фрау Суперсиси-Мегажопа – это та, что будет выступать в парике, и еще ей нужно самое большое кресло, а, нет, кресло нужно той, у которой холодильник не подключался к розетке. А кто там впадает в депрессию и отказывается от исполнения супружеского долга, стоит ему только взглянуть на свой гараж? А еще старикашка, который любит поболтать о гонках во Франкфуртском городском лесу, в двадцатых, но я живо верну его назад к теме. Как там его зовут? Вы знаете? Нет. Погодите-ка. Единственный, кого я легко узнаю – Родерик Мейер! И вы еще спрашиваете, как мне спалось!
Чемоданы вывалились из специального отверстия и упали на ленту конвейера. Обычно мои дети радостно лезут на конвейер. Но сейчас никто никуда не лез. Все стояли и смотрели и курили и жали кнопки своих телефонов.
- Но дорогая фрау Цис, - донесся из облака дыма снисходительный голос, - кто вам сказал, что вы должны выучить всю эту чушь наизусть?
Этокарл говорил тем же тоном, каким полицейский отчитывает бабушку, перебежавшую дорогу на красный свет.
«А ведь и верно, в худшем случае я могла бы взять манускрипт с собой на сцену», - подумала я и снова обратилась к своему наставнику:
- Я думала, вы хотите устроить мне проверку! И я ее прошла! Я выучила наизусть восемьдесят страниц. Так-то. Вот она, проверка!
Директор Карл одарил меня снисходительной усмешкой:
- Дорогая моя фрау Цис, вы никогда не встретитесь с этими людьми!
У меня вытянулось лицо. Чемоданы у нас за спиной беспомощно наматывали круги по конвейеру.
- Что значит, я никогда не встречусь с этими людьми? Я думала, они все уже сидят в своих самолетах, потому что сегодня вечером в этом, как его… пилоте… они будут рассказывать о своих проблемах с ремонтом?!
- Да нет же! Вы что думаете, ради какого-то пилота мы бы стали вытаскивать этих самовлюбленных болтунов из их норок? Это влетело бы в копеечку! И потом, та передача уже давно вышла в эфир! А старик с гонками во Франкфуртском лесу вообще уже умер!
- Эту передачу уже показали? – я попыталась придать своему лицу нормальное выражение. Но мускулы отказывались мне подчиняться. Я таращилась на торчащие во все стороны рыжие волосы, на ноздри, опушенные изнутри рыжеватыми волосками, и на рот, который изрекал такие странные вещи.
- У «Камиллы по средам»! Или это был «Штайнер по утрам»? Какой-то частный канал. А может, у Кордулы Брилле. Или в «Эльке к обеду». Короче говоря, эта передача была в эфире месяцев восемь назад. Фирма прислала мне сценарий. И меня он впечатлил! Хороший подбор. А что касается ведения ток-шоу – мы все равно сделаем по-другому. Безо всякого грязного белья и соплей! Свежо, весело, остроумно и тактично. Иначе мы бы вас не позвали.
- Да, но… зачем же вы тогда дали мне манускрипт со всем этим мелкобуржуазным гаражным дерьмом, с обывателями, которые волнуются из-за неработающих холодильников, злятся на рабочих и издают брошюры для потребителей и основывают группы взаимопомощи, с фотками разгромленных кабинетов и семейств перед домиками на колесах, с этими небесполезными примечаниями о том, кто будет разговаривать только в парике и с таксой?
- Как я вам уже говорил, мы хотим знать, справитесь ли вы с таким уровнем подготовки. Сейчас речь идет не о содержимом. Только о форме. Все, что вы тут выучили наизусть, было ничем иным, как проверкой профпригодности. Пробой. Понимаете?!
Он мог бы, по крайней мере, сказать: «Понимаете шутку?» Но я ни черта не понимала и только растерянно пялилась в пространство перед собой. Передо мной терпеливо наворачивали круги по ленте два чемодана – мой и его. Я собралась с духом и сняла свой чемодан с ленты конвейера. Мне казалось, я выгляжу как та дурочка из «Моей прекрасной леди», которая не умеет говорить на своем родном языке и слишком тупа, чтобы выговорить что-нибудь вроде «зелень зеленеет». Я сгорала от стыда и желала только одного: немедленно провалиться в темную дыру, из которой выезжала лента багажного конвейера. Мистер Хиггинс хотел было предложить мне руку помощи, а я была готова эту его руку оторвать. Мария непременно должна научить меня ее боевому искусству. Врезать, - думала я. Врезать как следует.
Оскорбленная в лучших чувствах, я поставила чемодан на колесики и покатила прочь.
- Куды вы хочите, направо унутрь к администрацце или налево унунтрь к студиям? – прервал таксист самодовольный треп директора Карла. Всю дорогу он распространялся об искусстве курения трубки. Я обиженно молчала.
- Налево, к студиям, - сказал директор Карл.
- Ну да, там той дело чавой-та случается, да-да, так-то! В студиях-то, почитай, всегда дым коромыслом, да! Возил я туда как-то Клаус-Дитера Река, и тех близняшек, как бишь их там, тех, с длиннющими ногами, девки что надо, да, и Николь, ну знаешь, такая малявка, как там она поет, «Чу-уток свобо-о-оды», я в хит-парадах аккурат за нее голосую. И Кнооф, эту старую каргу. Поди поладь с ними всеми. И еще того старого алконавта я возил. Как там его звать? Он щас сливошное масло рекламирует. И зятя его видал – вот как тебя! Такой тихоня, воды не замутит. Как жешь его звать-то? Я сюды уже почитай много лет ездию. А вот дамочки вашей прежде не видывал.
Дамочка тихо сидела сзади, постепенно поддаваясь унынию, которое источал пейзаж за окном. Справа какой-то пустырь, похожий на заброшенный аэропорт, слева фабрики, на обочине заброшенные трабанты. Мерзко, хоть плачь.
Водитель свернул налево, к студиям. Там угрожающе высились старые пошлые здания из красно-коричневого кирпича. Окна, забранные решетками, пялились на меня сверху вниз. Если бы мне сказали, что это тюрьма в Новосибирске, я бы сразу же поверила. Немного помедлив, я вышла из машины. Вдохнула утренний воздух, какой бывает только в самом конце лета. Восхитительно пахло рождественской выпечкой. Бывшие зэки и каторжники пекут печеньки?
- Тама насупротив пекарня, - сказал таксист, выписывая квитанцию директору Карлу, - бывалоча, запах от них метров на дваццать супротив ветра прет. Теперича у них уже рождественский сезон, так-то!
Я со страхом оглядела окрестности. Ни минуты здесь не останусь, испуганно думала я. Они здесь все чокнутые и не говорят по-немецки.
Директор Карл кое-как выбрался из такси.
- Пойдемте. Грим уже ждет!
- Но о чем мне говорить! – взвыла я, бегом догоняя его.
Директор Карл, пропуская меня, придержал тяжелую железную дверь, которая с грохотом захлопнулась за нами.
- О чем хотите, - ответил директор Карл, перепрыгивая сразу через три ступеньки, - если хотите, можете говорить об авторитарных методах воспитания или о летнем отпуске на ферме, или об альтернативных родах, о чем угодно. Главное, чтобы вы говорили ровно пятьдесят шесть минут тридцать секунд. То есть, вы должны не говорить, а заставить говорить своих гостей!
- Нет ничего проще, - пропыхтела я, с трудом переводя дух, - я что-нибудь придумаю еще до того, как мы поднимемся наверх. А кто мои гости?
- Работники фирмы, - ответил директор Карл, - мы просто хотим посмотреть, как вы справитесь.
Я бы с радостью съездила ему кулаком по заду. Или пяткой. Мария наверняка знает подходящий прием.
Поднявшись наверх, директор Карл замолотил в одну из обитых металлом дверей:
- При-ивет!
Дверь открыла дама в осенних листьях. Она выглядела еще более серой, чем накануне, еще бледнее и еще ненакрашеннее. Ее волосы свисали безжизненными прядями. На листьях ее блузки повисла пара выпавших волосков.
- Добро утро, - сказала она, протягивая мне свою вялую холодную ладошку.
- Доброе утро, - выдохнула я, - Вы тоже прилетели на самолете?
- Неа. Мы все приехали на машине этой ночью.
Батюшки мои! Какой стресс. Понятно, что у нее не было времени накраситься. У меня возникло иррациональное чувство вины за ее неопрятный невыспавшийся вид. И с чего это мне приспичило делать ток-шоу. Могла бы сидеть дома, не вытаскивая свою задницу на люди. Как все остальные мамаши.
- И насколько вы уже продвинулись? – спросил директор Карл.
- Монтируем студию, грим ждет, костюмерная готова.
- Костюмы я привезла с собой, - сказала я, показывая на большой чемодан.
- Посмотрим, - двусмысленно ответила бледнолицая.
- Хорошо. Куда вы пойдете сначала? – спросил директор Карл, глядя на меня сверху вниз.
- В туалет, - призналась я. Все это было куда более волнительным, чем я могла бы вынести.
Бледнолицая повела меня к дамской уборной. Но долго просидеть там не удалось, потому что бледнолицая ждала снаружи, у рукомойника.
- Могу я еще раз спросить, как вас зовут? – спросила я, - вчера было столько народу, что я уже не помню точно, кто есть кто.
- Регина Кальтвассер, - сказала она, шагая впереди, - правда, я ожидала, что уж мое имя вы сможете запомнить.
- И вы – секретарша? – о, Боже, и эти люди должны мне помочь? Я же пытаюсь хоть как-то упомнить все это. Семеро человек сваливаются как снег на голову, вручают никому не нужный конспект. А мне нужны факты, факты, факты. Но едва успев закончить свой вопрос, я поняла, что совершаю ошибку. Непоправимую ошибку.
- Будь я секретаршей, едва ли мне понадобилось бы получать докторскую степень, - сказала Регина Кальтвассер, - я не секретарша, я главный редактор. Мне принадлежит фирма, - она не улыбнулась, когда остановилась и открыла дверь в гримерную, - и просто чтоб вы знали. Я повидала многих уволенных ведущих. Но ни одного редактора.
Комментариев нет:
Отправить комментарий