Как мне теперь вернуть самообладание? Я поискала носовой платок, чтобы как можно аккуратнее промакнуть нос.
Дверь распахнулась. Фрау Кальтвассер всегда предпочитала обходиться без стука. В руках у нее было что-то, напоминающее слуховой аппарат.
- Ах, вот вы где застряли! Я думала, вы уже давным-давно переоделись. Где костюмерша?
Я вскочила.
- Не знаю.
Я стояла в одном боди и колготках, и плакала, и казалась себе такой голой и беззащитной, как никогда прежде.
У этой женщины что, совсем нет чувства такта?!
Я схватила джинсы и принялась одеваться.
Фрау Кальтвассер бесстрастно наблюдала за мной.
- Это вам лучше не надевать.
- Нет, так нет. Ладно, - я тихонько шмыгнула носом.
- Вот, взгляните-ка, как вы с этим справитесь.
- Что это? – я высморкалась в носовой платок.
- Это кнопка в ухо. Она есть у всех ведущих, - она сунула мне под нос пластмассовую ушную затычку телесного цвета на прозрачном шнуре.
- Что, мне сейчас надо сунуть это себе в ухо?
- Разумеется, в ухо, - сказала доктор Кальтвассер, - в любом другом месте вам от нее будет мало толку!
- А для чего она нужна?
- Разумеется, я буду вам суфлировать, - сказала фрау Кальтвассер, - я сижу в кабинете режиссера и у меня лучший обзор. Я скажу вам, если вы потеряете нить разговора, или если вы плохо рассчитаете время, или если начнете нести бессмыслицу, что не удивительно при такой хаотичной подготовке. А потом я скажу вам следующий вопрос. Кроме того, я смогу обратить ваше внимание на то, что у вас снова помада на зубах или редиска на юбке.
- На этот случай я бы предпочла монитор, - робко заметила я, - тогда я сама могла бы контролировать, как я выгляжу.
- Даже не обсуждается, - строго ответила фрау Кальтвассер, - тогда вы все время будете смотреть в монитор вместо того, чтобы сконцентрироваться на передаче. Вы не получите ни часов ни монитора. Я буду говорить все, что вам нужно знать. Вот. Возьмите кнопку. Больше вам ничего не нужно.
Я беспомощно смотрела на пластмассовую кнопку. Фанни сказала бы сейчас «Нихатю» и отшвырнула бы ее прочь. Но здесь нужно было делать то, что приказывает фрау Кальтвассер. Я собралась вставить штуковину себе в ухо и подозрительно изучила ее на наличие следов ушной серы.
- Не беспокойтесь, мы ее почистили специально для вас, - сказала фрау Кальтвассер, - и вы должны радоваться такой технологичной помощи. В одиночку вы бы не смогли вести эту передачу, фрау Цис.
Снаружи постучали. Фрау Кальтвассер, ожидавшая костюмершу, в раздражении распахнула дверь. Но это была не костюмерша.
Это был большой желтый букет цветов с ногами.
- Извините, надеюсь, я вам не помешал? – мужчина за букетом был мне незнаком.
- Конечно же помешал, Иоганн, - жестко сказала фрау Кальтвассер.
- Мне вы совсем не помешали, - встряла я, - входите! Кому обязана честью? – я все еще была полуодета, но на мне хотя бы были штаны. И колготки. М слуховой аппарат. И я приветствовала все, что отделяло меня от мучительного тет-а-тет с фрау Кальтвассер.
- Иоганн Вольшайтель, - представился этот милый человек, - нам уже приходилось общаться прежде.
- Об этом я бы помнила, - сказала я, немало удивленная.
- Даю вам пять минут, - сказала фрау Кальтвассер, - а я пока приведу костюмершу. А потом вам придется по-настоящему взяться за работу, фрау Цис!
Она с шумом выбежала вон.
- Она всегда такая занятая, - сказал Иоганн Вольшайтель с мягкой улыбкой, - а иногда слишком увлекается и повышает тон. Но она не имеет в виду никого оскорбить.
О, нет, - хотела фыркнуть я. Как раз это она и имеет в виду. Она холодна как рыба, а ее душевная теплота сравнима с температурой в холодильнике. Но я клянусь вам, молодой человек: что меня не убивает, делает меня сильнее. Я в своей жизни сумела справиться с множеством людей.
- Итак? – спросила я, подергивая плечами, - что я могу для вас сделать? – может, это мужчина из группы взаимопомощи свекровей, которому нужно оплатить проезд?
- Я режиссер, - сказал Иоганн Вольшайтель, - мы только что разговаривали по телефону.
- Ах, это ВЫ! – вырвалось у меня. Тот самый мужчина с приятным голосом, - как здорово наконец-то познакомиться с вами! – мы обменялись долгим сердечным рукопожатием. Я взяла букет и положила его на письменный стол Тима Вольке. Мы благосклонно смотрели друг на друга. Он выглядел действительно приятно. Очень молодой и очень аккуратно, почти идеально одетый. Темный костюм, рубашка в бело-голубую полоску. Одетый, как будто для запоздалой конфирмации. Режиссера я представляла себе совсем иначе! Я думала, он такой же небритый, прокуренный и сальный, как и все здесь!
- Да, это непростительная невежливость с моей стороны, что я только сейчас зашел познакомиться, - любезно сказал Иоганн Вольшайтель. Боже, какие у этого конфирманта прекрасные манеры! Он здесь единственный, кто умеет хорошо себя вести. Я ощутила, как спадает напряжение.
- Вас тут совсем замучили, - сказал Вольшайтель, с интересом оглядывая помещение, - вы же просидели здесь с утра до вечера. А на улице был такой чудесный осенний день. Вы видели листву? Я сегодня сходил погулять в Тиргартен. Вам тоже надо будет как-нибудь сходить туда!
Я была тронута таким человеческим участием.
В руке он все еще держал газету из-под цветов.
- Как вы себя теперь чувствуете? – спросил он, - сможете дальше работать?
- Спасибо, я как-нибудь справлюсь, - храбро сказала я. Только бы снова не зареветь! Не принимайте это так близко к сердцу, - слышала я слова Альмы матер.
- Сейчас, по телефону, - сказал Вольшайтель, - у меня создалось впечатление, что вы чувствуете себя несчастной. А это нехорошо перед первой передачей. Других ведущих холят и лелеют и гладят по шерстке… ублажают, одним словом. В общем, я вытащил букет из первой подвернувшейся вазы и бросился к вам.
- Чтобы… поублажать меня? – я кусала губы, чтобы не было заметно, как сильно они дрожат, - как это мило с вашей стороны, - выдавила я. Ах, мой юный конфирмант! Если я сейчас разревусь, это будет твоя вина!
- Как вы смотрите на то, чтобы после передачи мы оба сходили куда-нибудь поесть? – спросил режиссер.
- Охотно, - еле слышно выдохнула я. Хотя и не могла себе представить, что когда-нибудь в своей жизни захочу хоть что-нибудь съесть. Или вести доверительные разговоры с одним из этих чужих людей.
- Ну и отлично, - сказал он и немного неловко похлопал меня по плечу. Я хотела покрепче схватить его руку, но это, конечно, было бы неправильно.
- Не сдавайтесь, - сказал Вольшайтель, - у вас все получится! – он сунул мне в руки мокрую газету, - и помните о том, что я все время с вами!
На этом он исчез так же мило и скромно, как и появился.
Фрау Кальтвассер посоветовалась с костюмершей, а та в свою очередь посоветовалась с гримершей и они решили, что ни один из этих дурацких нарядов не подходит к гриму, на который ушло несколько часов. В спешке они прикинули несколько вариантов, которые я могла бы надеть, не заставляя Фределинду работать над моим гримом еще два часа. В конце концов, люди уже целый час сидят внизу в студии на скамейках без спинок. Фрау Кальтвассер решила, что вязаный жакет костюмерши по цвету хорошо подойдет к моему гриму. Костюмерша – ее звали Инга, и она была милейшей души человеком, - сразу же сняла жакет и водолазку, и фрау Кальтвассер велела мне надеть их. Но чаша моего терпения уже переполнилась, и я начала капризничать, как маленькая – нет, это я не надену, оно кусается, и тут пуговицы, и вообще, в свете прожекторов я просто сварюсь заживо! – милой Инге все это было очень неловко, она уверяла, что только сегодня надела этот жакет, он абсолютно чистый, и мы обе хотели провалиться сквозь землю. Наконец, мне позволили надеть пиджак от предыдущего костюма и мои собственные джинсы. По крайней мере, теперь я не выглядела такой расфранченной бабенкой, - как с презрением выразилась фрау Кальтвассер. Потом мы поспешили вниз по лестнице. У меня не оставалось времени на то, чтобы поздороваться с участниками. Я надеялась, что хотя бы узнаю их на сцене.
Я стояла в холодном выбеленном помещении, а вокруг бродили без дела какие-то фигуры в комбинезонах и фланелевых рубашках, жевали резинку и глазели на меня. Я не знала, кто они такие. Кто-то подключил меня, другой дрожащими желтыми пальцами вставил мне в ухо кнопку, а провод под строгим надзором Фределинды Пузо закрепили клеем на затылке, меж высоко взбитых волос. Передатчик прикрепили на правую ягодицу, а приемник для приказов фрау Кальтвассер – на левую. Одна костюмерша кончиками пальцев расправляла мой пиджак, вторая чистила тканевой щеткой дурацкий бархатный воротник, а потом Фределинда развернула меня к свету и велела еще раз растянуть губы. Она взяла кисть и покрыла их толстым слоем помады, а потом поднесла к моему лицу бумажную салфетку и велела сдавить ее губами. Боже мой, мне бы ее заботы, - подумала я, а потом в ухе у меня щелкнуло, и фрау Кальтвассер спросила, слышу ли я ее. Я кивнула. Фределинда Пузо нервно зашипела «Не дергаться!», а чудесная костюмерша Инга снова принялась разглаживать мой воротник, потом встала передо мной на колени и энергичным рывком оправила штанины моих джинсов, и бумажной салфеткой почистила мои туфли. Потом она выпрямилась передо мной и принялась с любовью и заботой перебирать жемчужины моих бус. Дрожащие желтые пальцы, пропахшие куревом, продолжали неутомимо возиться с проводами, шнурами и передатчиками. Я страстно желала одного: тихо и незаметно умереть. Кто-то протянул мне стакан воды. Я благодарно покачала головой.
- Пока ты ее пудришь, я не могу работать, - сказала Инга Фределинде.
- А покудова она без кнопки у ухе, мине ее не докрасить, - сказала Фределинда Пузо, - так шо давай обождем. Сперва одно, потом другое. А не то поспешишь – людей насмешишь.
На мониторе я видела, как варм-аппер развлекает народ. Три сотни человек в студии, кажется, веселились от души. Я желала, чтобы варм-аппер вел всю передачу, кажется, он был подготовлен к ней гораздо лучше, чем я.
И наконец, все от меня отстали.
Главный оператор с конским хвостом отвел меня в коридор.
- Все нормуль?
Я уверенно кивнула. Ничего не было нормуль. Мне снова хотелось плакать. Но с кнопкой в ухе я не решалась бы ни всплакнуть, ни пойти в туалет. Фрау Кальтвассер не оставила бы это дело без комментариев. А потом они все снова начали бы одергивать и разглаживать, и подкрашивать, и смывать, и одергивать мои джинсы, и приводить в порядок мои бусы, и заново красить мне глаза. А потом я бы снова расплакалась.
И потом, у монитора сидел мой друг Вольшайтель и благосклонно смотрел на меня. Ради него я в лепешку расшибусь.
- Вы тока скажите приветствие, сразу после к вам подойдет звуковик и сунет в руку микрофон, када вы будете не в кадре, ОК?
Я кивнула. Окей, окей. Суйте мне в руки, что пожелаете. Только отстаньте.
В ухе у меня щелкнуло.
- Фрау Цис? – это был Вольшайтель.
- Да?
- Мы все здесь, наверху, скрестили пальцы вам на удачу!
- Спасибо!
- Представьте, что все вокруг в одних подштанниках!
- Как? И вас тоже? – вот что я называю тюремным юмором! Как вам это? Я прикусила губы.
Это не понравилось Фределинде. Она сразу же потянула меня под лампу, заново нанесла помаду и заставила меня закусить бумажную салфетку.
Вольшайтель рассмеялся. Нашу болтовню прервал голос фрау Кальтвассер:
- Фрау Цис? Могу я рассчитывать, что вы отнесетесь к делу серьезно?!
Я всмотрелась вглубь коридора. Позади зрителей стояли сотрудники фирмы. Фред, добродушный толстяк, все время говорил в микрофон. Хосс, лысый коротышка, нервно дергал свою серьгу.
Главный оператор с конским хвостом – его звали Аксель – зашел в коридорчик, где не было никого кроме меня и рабочего, передвигавшего декорации. Рабочий с важным видом выключал свой сотовый.
- Все нормуль?
- Все нормуль, - сказала я. Под языком у меня пересохло. Теперь я поняла, почему здесь прилеплено столько жвачек. Сердце колотилось прямо в виски, а дышать я вообще не могла. Каждый мой предсмертный вздох, как мне казалось, слышен был в кабине режиссера. Не смывать, не дышать, не умирать.
- Так, пожалуйста, внимание в студии перед началом съемки, - раздался голос Вольшайтеля с потолка. А потом зазвучала мелодия, написанная специально для моего ток-шоу.
Кто-то подтолкнул меня в спину, потом стена за мной поехала, пути назад не было. Аксель, главный оператор, громко захлопал, отчего три сотни людей начали аплодировать, а я в своем дурацком наряде подошла к линии, отмеченной на полу полоской скотча, и приветливо улыбнулась в ту камеру, которая слепила меня сильнее всего, а потом слово в слово прочла с телесуфлера то, что написала фрау Кальтвассер. И не поняла из этого ни единого слова. Единственное, о чем я думала – а нет ли у меня на зубах помады. Или редиски на заду.
Дверь распахнулась. Фрау Кальтвассер всегда предпочитала обходиться без стука. В руках у нее было что-то, напоминающее слуховой аппарат.
- Ах, вот вы где застряли! Я думала, вы уже давным-давно переоделись. Где костюмерша?
Я вскочила.
- Не знаю.
Я стояла в одном боди и колготках, и плакала, и казалась себе такой голой и беззащитной, как никогда прежде.
У этой женщины что, совсем нет чувства такта?!
Я схватила джинсы и принялась одеваться.
Фрау Кальтвассер бесстрастно наблюдала за мной.
- Это вам лучше не надевать.
- Нет, так нет. Ладно, - я тихонько шмыгнула носом.
- Вот, взгляните-ка, как вы с этим справитесь.
- Что это? – я высморкалась в носовой платок.
- Это кнопка в ухо. Она есть у всех ведущих, - она сунула мне под нос пластмассовую ушную затычку телесного цвета на прозрачном шнуре.
- Что, мне сейчас надо сунуть это себе в ухо?
- Разумеется, в ухо, - сказала доктор Кальтвассер, - в любом другом месте вам от нее будет мало толку!
- А для чего она нужна?
- Разумеется, я буду вам суфлировать, - сказала фрау Кальтвассер, - я сижу в кабинете режиссера и у меня лучший обзор. Я скажу вам, если вы потеряете нить разговора, или если вы плохо рассчитаете время, или если начнете нести бессмыслицу, что не удивительно при такой хаотичной подготовке. А потом я скажу вам следующий вопрос. Кроме того, я смогу обратить ваше внимание на то, что у вас снова помада на зубах или редиска на юбке.
- На этот случай я бы предпочла монитор, - робко заметила я, - тогда я сама могла бы контролировать, как я выгляжу.
- Даже не обсуждается, - строго ответила фрау Кальтвассер, - тогда вы все время будете смотреть в монитор вместо того, чтобы сконцентрироваться на передаче. Вы не получите ни часов ни монитора. Я буду говорить все, что вам нужно знать. Вот. Возьмите кнопку. Больше вам ничего не нужно.
Я беспомощно смотрела на пластмассовую кнопку. Фанни сказала бы сейчас «Нихатю» и отшвырнула бы ее прочь. Но здесь нужно было делать то, что приказывает фрау Кальтвассер. Я собралась вставить штуковину себе в ухо и подозрительно изучила ее на наличие следов ушной серы.
- Не беспокойтесь, мы ее почистили специально для вас, - сказала фрау Кальтвассер, - и вы должны радоваться такой технологичной помощи. В одиночку вы бы не смогли вести эту передачу, фрау Цис.
Снаружи постучали. Фрау Кальтвассер, ожидавшая костюмершу, в раздражении распахнула дверь. Но это была не костюмерша.
Это был большой желтый букет цветов с ногами.
- Извините, надеюсь, я вам не помешал? – мужчина за букетом был мне незнаком.
- Конечно же помешал, Иоганн, - жестко сказала фрау Кальтвассер.
- Мне вы совсем не помешали, - встряла я, - входите! Кому обязана честью? – я все еще была полуодета, но на мне хотя бы были штаны. И колготки. М слуховой аппарат. И я приветствовала все, что отделяло меня от мучительного тет-а-тет с фрау Кальтвассер.
- Иоганн Вольшайтель, - представился этот милый человек, - нам уже приходилось общаться прежде.
- Об этом я бы помнила, - сказала я, немало удивленная.
- Даю вам пять минут, - сказала фрау Кальтвассер, - а я пока приведу костюмершу. А потом вам придется по-настоящему взяться за работу, фрау Цис!
Она с шумом выбежала вон.
- Она всегда такая занятая, - сказал Иоганн Вольшайтель с мягкой улыбкой, - а иногда слишком увлекается и повышает тон. Но она не имеет в виду никого оскорбить.
О, нет, - хотела фыркнуть я. Как раз это она и имеет в виду. Она холодна как рыба, а ее душевная теплота сравнима с температурой в холодильнике. Но я клянусь вам, молодой человек: что меня не убивает, делает меня сильнее. Я в своей жизни сумела справиться с множеством людей.
- Итак? – спросила я, подергивая плечами, - что я могу для вас сделать? – может, это мужчина из группы взаимопомощи свекровей, которому нужно оплатить проезд?
- Я режиссер, - сказал Иоганн Вольшайтель, - мы только что разговаривали по телефону.
- Ах, это ВЫ! – вырвалось у меня. Тот самый мужчина с приятным голосом, - как здорово наконец-то познакомиться с вами! – мы обменялись долгим сердечным рукопожатием. Я взяла букет и положила его на письменный стол Тима Вольке. Мы благосклонно смотрели друг на друга. Он выглядел действительно приятно. Очень молодой и очень аккуратно, почти идеально одетый. Темный костюм, рубашка в бело-голубую полоску. Одетый, как будто для запоздалой конфирмации. Режиссера я представляла себе совсем иначе! Я думала, он такой же небритый, прокуренный и сальный, как и все здесь!
- Да, это непростительная невежливость с моей стороны, что я только сейчас зашел познакомиться, - любезно сказал Иоганн Вольшайтель. Боже, какие у этого конфирманта прекрасные манеры! Он здесь единственный, кто умеет хорошо себя вести. Я ощутила, как спадает напряжение.
- Вас тут совсем замучили, - сказал Вольшайтель, с интересом оглядывая помещение, - вы же просидели здесь с утра до вечера. А на улице был такой чудесный осенний день. Вы видели листву? Я сегодня сходил погулять в Тиргартен. Вам тоже надо будет как-нибудь сходить туда!
Я была тронута таким человеческим участием.
В руке он все еще держал газету из-под цветов.
- Как вы себя теперь чувствуете? – спросил он, - сможете дальше работать?
- Спасибо, я как-нибудь справлюсь, - храбро сказала я. Только бы снова не зареветь! Не принимайте это так близко к сердцу, - слышала я слова Альмы матер.
- Сейчас, по телефону, - сказал Вольшайтель, - у меня создалось впечатление, что вы чувствуете себя несчастной. А это нехорошо перед первой передачей. Других ведущих холят и лелеют и гладят по шерстке… ублажают, одним словом. В общем, я вытащил букет из первой подвернувшейся вазы и бросился к вам.
- Чтобы… поублажать меня? – я кусала губы, чтобы не было заметно, как сильно они дрожат, - как это мило с вашей стороны, - выдавила я. Ах, мой юный конфирмант! Если я сейчас разревусь, это будет твоя вина!
- Как вы смотрите на то, чтобы после передачи мы оба сходили куда-нибудь поесть? – спросил режиссер.
- Охотно, - еле слышно выдохнула я. Хотя и не могла себе представить, что когда-нибудь в своей жизни захочу хоть что-нибудь съесть. Или вести доверительные разговоры с одним из этих чужих людей.
- Ну и отлично, - сказал он и немного неловко похлопал меня по плечу. Я хотела покрепче схватить его руку, но это, конечно, было бы неправильно.
- Не сдавайтесь, - сказал Вольшайтель, - у вас все получится! – он сунул мне в руки мокрую газету, - и помните о том, что я все время с вами!
На этом он исчез так же мило и скромно, как и появился.
Фрау Кальтвассер посоветовалась с костюмершей, а та в свою очередь посоветовалась с гримершей и они решили, что ни один из этих дурацких нарядов не подходит к гриму, на который ушло несколько часов. В спешке они прикинули несколько вариантов, которые я могла бы надеть, не заставляя Фределинду работать над моим гримом еще два часа. В конце концов, люди уже целый час сидят внизу в студии на скамейках без спинок. Фрау Кальтвассер решила, что вязаный жакет костюмерши по цвету хорошо подойдет к моему гриму. Костюмерша – ее звали Инга, и она была милейшей души человеком, - сразу же сняла жакет и водолазку, и фрау Кальтвассер велела мне надеть их. Но чаша моего терпения уже переполнилась, и я начала капризничать, как маленькая – нет, это я не надену, оно кусается, и тут пуговицы, и вообще, в свете прожекторов я просто сварюсь заживо! – милой Инге все это было очень неловко, она уверяла, что только сегодня надела этот жакет, он абсолютно чистый, и мы обе хотели провалиться сквозь землю. Наконец, мне позволили надеть пиджак от предыдущего костюма и мои собственные джинсы. По крайней мере, теперь я не выглядела такой расфранченной бабенкой, - как с презрением выразилась фрау Кальтвассер. Потом мы поспешили вниз по лестнице. У меня не оставалось времени на то, чтобы поздороваться с участниками. Я надеялась, что хотя бы узнаю их на сцене.
Я стояла в холодном выбеленном помещении, а вокруг бродили без дела какие-то фигуры в комбинезонах и фланелевых рубашках, жевали резинку и глазели на меня. Я не знала, кто они такие. Кто-то подключил меня, другой дрожащими желтыми пальцами вставил мне в ухо кнопку, а провод под строгим надзором Фределинды Пузо закрепили клеем на затылке, меж высоко взбитых волос. Передатчик прикрепили на правую ягодицу, а приемник для приказов фрау Кальтвассер – на левую. Одна костюмерша кончиками пальцев расправляла мой пиджак, вторая чистила тканевой щеткой дурацкий бархатный воротник, а потом Фределинда развернула меня к свету и велела еще раз растянуть губы. Она взяла кисть и покрыла их толстым слоем помады, а потом поднесла к моему лицу бумажную салфетку и велела сдавить ее губами. Боже мой, мне бы ее заботы, - подумала я, а потом в ухе у меня щелкнуло, и фрау Кальтвассер спросила, слышу ли я ее. Я кивнула. Фределинда Пузо нервно зашипела «Не дергаться!», а чудесная костюмерша Инга снова принялась разглаживать мой воротник, потом встала передо мной на колени и энергичным рывком оправила штанины моих джинсов, и бумажной салфеткой почистила мои туфли. Потом она выпрямилась передо мной и принялась с любовью и заботой перебирать жемчужины моих бус. Дрожащие желтые пальцы, пропахшие куревом, продолжали неутомимо возиться с проводами, шнурами и передатчиками. Я страстно желала одного: тихо и незаметно умереть. Кто-то протянул мне стакан воды. Я благодарно покачала головой.
- Пока ты ее пудришь, я не могу работать, - сказала Инга Фределинде.
- А покудова она без кнопки у ухе, мине ее не докрасить, - сказала Фределинда Пузо, - так шо давай обождем. Сперва одно, потом другое. А не то поспешишь – людей насмешишь.
На мониторе я видела, как варм-аппер развлекает народ. Три сотни человек в студии, кажется, веселились от души. Я желала, чтобы варм-аппер вел всю передачу, кажется, он был подготовлен к ней гораздо лучше, чем я.
И наконец, все от меня отстали.
Главный оператор с конским хвостом отвел меня в коридор.
- Все нормуль?
Я уверенно кивнула. Ничего не было нормуль. Мне снова хотелось плакать. Но с кнопкой в ухе я не решалась бы ни всплакнуть, ни пойти в туалет. Фрау Кальтвассер не оставила бы это дело без комментариев. А потом они все снова начали бы одергивать и разглаживать, и подкрашивать, и смывать, и одергивать мои джинсы, и приводить в порядок мои бусы, и заново красить мне глаза. А потом я бы снова расплакалась.
И потом, у монитора сидел мой друг Вольшайтель и благосклонно смотрел на меня. Ради него я в лепешку расшибусь.
- Вы тока скажите приветствие, сразу после к вам подойдет звуковик и сунет в руку микрофон, када вы будете не в кадре, ОК?
Я кивнула. Окей, окей. Суйте мне в руки, что пожелаете. Только отстаньте.
В ухе у меня щелкнуло.
- Фрау Цис? – это был Вольшайтель.
- Да?
- Мы все здесь, наверху, скрестили пальцы вам на удачу!
- Спасибо!
- Представьте, что все вокруг в одних подштанниках!
- Как? И вас тоже? – вот что я называю тюремным юмором! Как вам это? Я прикусила губы.
Это не понравилось Фределинде. Она сразу же потянула меня под лампу, заново нанесла помаду и заставила меня закусить бумажную салфетку.
Вольшайтель рассмеялся. Нашу болтовню прервал голос фрау Кальтвассер:
- Фрау Цис? Могу я рассчитывать, что вы отнесетесь к делу серьезно?!
Я всмотрелась вглубь коридора. Позади зрителей стояли сотрудники фирмы. Фред, добродушный толстяк, все время говорил в микрофон. Хосс, лысый коротышка, нервно дергал свою серьгу.
Главный оператор с конским хвостом – его звали Аксель – зашел в коридорчик, где не было никого кроме меня и рабочего, передвигавшего декорации. Рабочий с важным видом выключал свой сотовый.
- Все нормуль?
- Все нормуль, - сказала я. Под языком у меня пересохло. Теперь я поняла, почему здесь прилеплено столько жвачек. Сердце колотилось прямо в виски, а дышать я вообще не могла. Каждый мой предсмертный вздох, как мне казалось, слышен был в кабине режиссера. Не смывать, не дышать, не умирать.
- Так, пожалуйста, внимание в студии перед началом съемки, - раздался голос Вольшайтеля с потолка. А потом зазвучала мелодия, написанная специально для моего ток-шоу.
Кто-то подтолкнул меня в спину, потом стена за мной поехала, пути назад не было. Аксель, главный оператор, громко захлопал, отчего три сотни людей начали аплодировать, а я в своем дурацком наряде подошла к линии, отмеченной на полу полоской скотча, и приветливо улыбнулась в ту камеру, которая слепила меня сильнее всего, а потом слово в слово прочла с телесуфлера то, что написала фрау Кальтвассер. И не поняла из этого ни единого слова. Единственное, о чем я думала – а нет ли у меня на зубах помады. Или редиски на заду.
Комментариев нет:
Отправить комментарий