После лекции этой благородной мудрой дамы я чувствовала себя так, словно пересекла Атлантику под парусом. Так-то, люди. Никто мне больше ничего не сделает. Я с восторгом рассказала обо всем Марии, Пауле и Альме матер.
- Это потрясающая женщина, - восхищалась Паула, - раньше я всегда слушала ее передачи. Еще до тебя и твоих детей.
- И она так сильно и так бескорыстно помогла мне!
- Женщины часто делают это, исключительно из солидарности, - возразила Альма матер, - мы тогда, после войны… если бы мы не держались вместе…
- Не только после войны, - рассмеялась Мария, - женщины ВСЕГДА должны держаться вместе! Какая СИЛА при этом высвобождается! Ее только нужно направлять в верное русло!
Так мы и поступили.
Мы убирали свой дом, таскали ящики и раскатывали ковры, а Альма матер работала в саду и всегда точно знала, какой ящик куда поставить, даже когда я вообще уже не понимала, что к чему.
Телеканал прислал мне первые отзывы. Они были разгромными, в точности, как я и ожидала. «Теперь она еще и токует», - гласила рецензия, - «Зачем она это делает? Ей бы лучше сидеть дома со своими детьми, как все остальные многодетные матери!» - «нелепо, бесцветно, слабо и смело» - добивал меня неизвестный критик. И я не могла сказать, что он так уж неправ.
Это были газеты, которые Альма матер выписывала уже много лет подряд. Я любила ее за то, что она не показала мне ни одну из них. Она умела молчать, когда считала, что так надо. А она часто считала, что так надо.
Мария каждый вечер уходила тренироваться и возвращалась домой совершенно счастливая. Это боевое искусство было идеальным выходом для ее годами подавлявшегося потенциала. Об Алексе она говорила нечасто. Мне нравилось в ней то, что она не любила ругаться и жаловаться.
По какой-то причине я не рассказывала ей о директоре Карле. Она бы посмеялась надо мной: на кой тебе сдался этот мачо? Зато я охотно и в подробностях рассказывала ей о своем друге Вольшайтеле.
- И дальше этого у вас не зашло? – с интересом спросила Мария.
- Неа, - сказала я, - для этого он слишком хорошо воспитан, - и это было правдой.
Наконец, Мария с отличием сдала свой экзамен по вин-чунь. Теперь она умела бить, колоть и пинать, она сразилась сразу с двумя парнями, столкнув своих противников головами, ребром ладони она отбрасывала ножи и пистолеты, прицельно била мужчин между ног и колола пальцами в глаза, она даже могла бы откусить им какие-нибудь части тела, если бы до этого дошло.
Я благоговела перед ней. Теперь она стала официально признанным учителем вин-чунь. Иногда Мария показывала детям пару приемов, но им хотелось только боксировать и пинать друг друга, кричать «ты, придурок» и бросаться грязью, а Альма матер считала, что в их возрасте это совершенно нормально.
Как только Мария получила свою «лицензию на избиение» и «лицензию на обучение избиению», она сразу же зарегистрировалась в торговой палате как индивидуальный предприниматель. Я обзвонила всех возможных журналистов, каких только знала, убеждая сделать в женских изданиях большой фоторепортаж о Марии, чтобы женщины со всей страны могли обратиться к ней.
Это было практично и позволило нам убить двух мух одним тапком: мы как раз начали работать над новой коллекцией модной одежды Марии «Forty-Fun». Когда она никого не била и не пинала, то стояла в своем светлом, со вкусом обставленном ателье и чертила новые выкройки. Мне ее творения казались прекрасными, и Мария обещала, что мне можно будет носить «Forty-Fun» на съемках следующего сезона моего ток-шоу. Если разрешит фрау доктор Кальтвассер. Возможно, она потребует оставить Лаутенбихлера, только чтобы позлить меня.
В наше «бабье гнездо» зачастили журналисты, чтобы поснимать нас в тренировочном зале и в ателье. Казалось, все они поражены Марией, а я ужасно гордилась ей. Правда, ни одна единственная журналистка не согласилась сфотографировать или проинтервьюировать Марию без меня. Ее всегда называли «подругой Франки Цис». Я должна была присутствовать на всех фотографиях, одетая в наряды «Forty-Fun», мне даже пришлось сниматься в зале вин-чунь, хотя я ничегошеньки в этом не понимала. Мария быстренько показала мне, как бить противника прямой ладонью по горлу, но я была ужасно неуклюжей и нефотогеничной, и к тому же, мы обе едва могли устоять на ногах от смеха. Тем временем, Паула и Альма матер изо всех сил удерживали детей подальше от нас и веселились при этом прямо-таки по-королевски.
А еще к нам являлось множество агентов и менеджеров, желавших заключить с нами контракт. У каждого была разработана еще лучшая концепция нашей рекламной компании: с выступлениями в ток-шоу на телевидении, раздачей автографов в торговых центрах по всей Германии, рекламой на радио, бенефисами и гала-выступлениями перед предпринимателями и богатыми женами ювелиров. Фотоагентства жаждали эксклюзивных съемок, обзывая всех своих конкурентов тупицами и головорезами.
Я была уверена, что мы, четыре женщины, смогли бы и сами себя рекламировать, когда придет время. Паула обладала высшей квалификацией, когда дело касалось завязывания деловых знакомств и того, чтобы вежливо, но твердо поставить на место зарвавшихся кандидатов в деловые партнеры.
- Поспешишь – людей насмешишь, - согласилась со мной Альма матер, - не давайте этим лихоимцам облапошить вас! Не надо нам здесь мужчин!
А потом она вернулась к своим прыжкам в гору песка с кучи строительного мусора.
- Ты уже читала газету? – Мария постучала в дверь ванной комнаты.
- Нет. Входи, - я как раз возилась со своими дурацкими бигуди, потому что на после обеда у нас была намечена еще одна фотосъемка. Странное дело, но мне всегда удавалась такая прическа, которая делала меня гораздо моложе, чем укладка Фределинды Баух. С ней за час можно было состариться на годы.
Но Марии в данный момент было не до моих проблем с волосами. Она всегда выглядела первоклассно, даже если вспотела или только что вышла из душа или встала с постели или вернулась из студии вин-чунь. Она была воплощенная красота.
- Вот. ТЫ открываешь модное ателье, ТЫ открываешь школу боевых искусств, ТЫ открываешь свое дело. Обо мне здесь и речь не идет.
- Дай сюда! – я вырвала страницу у нее из рук. И правда. Ни один единственный журналист не потрудился даже упомянуть о Марии.
- ТЕПЕРЬ ОНА ЗАНИМАЕТСЯ ЕЩЕ И МОДОЙ! – гласил заголовок «Рейнского Меркурия». А под ним была моя фотография в самом потрясающем брючном костюме Марии. Саму Марию они попросту вырезали из кадра и ни словом не упомянули в статье. «Кельнский вестник» выражался в столь же оскорбительном тоне: «НОВАЯ БОЛЬУНЬЯ ВСЕЯ КЕЛЬНА НИ ПЕРЕД ЧЕМ НЕ ОСТАНОВИТСЯ!» - на фото были запечатлены мы с Марией в студии вин-чунь, правда, в вечерних платьях. Мария была изображена со спины. «Чтобы прорекламировать свою новую модную коллекцию, Франка Цис пойдет на все», - гласила подпись под фотографией, - «для нее нет слишком рискованных позиций».
Я присела на опущенную крышку унитаза.
- Этого просто не может быть.
Мария сунула мне под нос еще парочку дамских журналов. Ни упрека, ни обиды, только грусть и уныние были в ее глазах. И я слишком хорошо понимала ее. Везде показывали только меня, в вечерних платьях, в одежде для вин-чунь. Везде только я, я, я. От Марии оставили только тень. Если вообще оставили.
«ИДЕАЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА МОЖЕТ БУКВАЛЬНО ВСЕ!» - писала «Женская сила». «После бестселлера и ток-шоу она решила открыть еще и ателье мод. И горе тем, кто слишком близко подойдет к этой сильной женщине! Она как раз основала школу боевых искусств для женщин. О том, как ей все это удается, она поведает на седьмой странице…»
«ТЕПЕРЬ ОНА ЕЩЕ И ДЕРЕТСЯ!...» - писало «Важное по выходным». «Самая многодетная карьеристка Германии готовится к борьбе с конкурентами и сражению за высокие рейтинги…»
А «Альстер-стар» упаковала заголовок в форму краткого интервью: «ФРАУ ЦИС, ВАМ ЕЩЕ МАЛО?» Но хуже всего было то, что они поставили на карту мою дружбу с Марией. И все ради глупых жирных провокационных заголовков.
- Мария, - забормотала я, - я этого не хотела!
- Я знаю, - сказала Мария.
- Ты на меня не злишься?
- Ну конечно нет! Ты испробовала все средства, чтобы разрекламировать меня. Но они хотят только ТЕБЯ. ТЫ звезда.
- Я не звезда. Я червяк несчастный. А они раздувают вокруг меня шумиху. Как это гадко и подло.
- Но ты знаменитость. А я никого не интересую.
- И что же нам теперь только делать?
- Драться, - ответила Мария.
Она оставила меня сидеть на крышке унитаза со всеми моими бигуди и с горькой усмешкой вышла из ванной. Я схватила телефон, висевший возле сливного бачка, и позвонила Энно.
Время летело ужасно быстро, и не успела я оглянуться, как пришла пора «токсоо». Меня невольно передергивало при мысли о том, что снова придется провести неделю в тюрьме Новосибирска, под гнетом фрау Кальтвассер, чья манера общения была никак не похожа на то, к чему я привыкла дома. У нас дома много шутили и смеялись, злились и ссорились, но мы все делали от души, по-дружески, мы радовались жизни и стремились к новому. Почему другие женщины не могут так же дружно работать в команде? Я плохо спала и становилась все нервознее.
От директора Карла не было никаких вестей. Никаких «При-вет», никаких «Как ва-аши де-ла?» Вспоминает ли он хотя бы иногда обо мне? Почему же он не звонит? В среду, перед началом нового сезона мои редакторы все еще не подавали никаких признаков жизни. Ни звонка, ни факса, ни конспекта. На этот раз я была во всеоружии: Паула и Альма матер настояли на том, чтобы отобрать у меня детей на выходные, чтобы я могла день и ночь напролет готовиться к съемкам. Паула собиралась даже ночевать у меня, чтобы мне не пришлось лететь в Берлин такой же измотанной, как в прошлый раз.
Храбрая Мария отправилась в Гамбург на выставку моды. Она не собиралась сдаваться. Она ни разу словом не обмолвилась о злосчастных заметках в прессе. Своего дивного Макси она оставила у нас. Паула с радостью взяла на себя заботы еще об одном ребенке. Ему у нас понравилось.
В четверг я по-прежнему не получила никаких вестей из редакции.
Это уже нервировало: в телепрограмме уже была анонсирована моя следующая передача, с фотографией и указанием темы, но я, я нисколько не была подготовлена.
Марионетка внутри меня уже начала невольно крутиться на месте.
В пятницу мне забросили первый манускрипт. Он состоял из сорока не скрепленных между собой страниц, трех разрозненных фотографий и плана передачи, подготовленного фрау Кальтвассер. Она собрала все вопросы, с которыми я могла обратиться к гостям, распланировала с точностью до секунды и в буквальном смысле слова пред-писала их мне.
Я не просто должна была выучить все наизусть. Я снова должна была стать куклой, которую оденут, размалюют, начешут и будут дергать за ниточки, а директор съемок поставит ее в угол с жвачками и будет там держать, пока не прозвучит вступительная мелодия. Потом директор съемок даст кукле пинка, и она в своих треклятых туфлях на шпильках доковыляет до места, которое ей отметили куском скотча, потом кукла захлопает накладными ресницами, откроет ярко накрашенный рот, приветливо посмотрит в камеру номер один, за которой стоит ядовитая оса, но кукла не выкажет никаких чувств по поводу осы, а просто прочтет с телесуфлера то, что там написано, а потом кукла с кнопкой в ухе повернется и будет говорить и делать то, что ей заранее поминутно расписала фрау доктор Кальтвассер.
Как сказала Дорабелла: «Вы не одна из этих взаимозаменяемых светловолосых бездушных теле-лиц. У вас есть харизма и естественность».
Я сидела за своим письменным столом и глядела в сад, где Альма матер укрывала к зиме последние кустики. Фанничка в резиновых сапожках ходила по грядкам, ковыряя лопаткой землю вокруг кустов. Паула с Вилли сидели на кухне и разучивали «Мама любит Лино» и «Вредная Вера врет все время». Вилли безрадостно барабанил по клавишам пианино, наигрывая «Веселого крестьянина» Шумана. Он напоминал мне печального толстого пианиста, который жил рядом с Дорабеллой Андреас.
- Нет, - услышала я свой собственный голос. Очень громкий голос, - нет. Только не со мной. Только не еще раз.
Я бросилась к телефону. Фрау Андреас ответила сразу же.
Она снова, как и в прошлый раз, усадила меня за круглым столом в пустой комнате, принесла свой странный горячий напиток, достала из буфета у стены цельнозерновой био-пирог, сунула в рот сигарету и выжидающе посмотрела на меня.
Я сунула ей под нос нескрепленный манускрипт, три фотографии различной резкости и план передачи, написанный фрау Кальтвассер.
- Как давно это у вас?
- Да вот только что получила.
- А где остальные конспекты?
Я пожала плечами:
- Сегодня же только пятница.
Фрау Андреас встала и посмотрела в окно. Снаружи зарастал сорняками осенний сад.
- Так не пойдет, - заявила она, быстро оборачиваясь ко мне, - или наведите порядок в
своем курятнике или бросьте это дело.
- Я это не брошу. Одна моя подруга постоянно говорит мне, чтобы я не принимала все слишком близко к сердцу, потому что это не важно. И я как раз пытаюсь следовать ее совету.
- С этого момента все это очень важно! – сказала Дорабелла, - и в первую очередь важны ВЫ! Важны себе и всем остальным! Вы важны миллионам зрителей! Ясно?
- Окей, - сказала я, - я важна.
- Тогда берите штурвал в свои руки, - сказала фрау Андреас, энергично выдыхая дым в сторону окна веранды, - в понедельник вы сами созовете чрезвычайное заседание.
- Я…? Созову…? Чрезвычайное заседание?
- Вот. Вам нужно кое-что запомнить, - Дорабелла Андреас достала свою папку и сунула ее мне в руки. Там были записаны те самые слова, которые так облегчили мне критику.
ВАЖНО
НЕЯСНО
НЕПРАВИЛЬНО
ПРИЯТНО
Я вопросительно посмотрела на нее:
- Что еще?
- Пишите. Важно. Давайте. Что для вас важно?
- Эмм…Мне важен дружелюбный тон. Юмор. Искренность. Человеческое тепло. Чтобы мы все вместе делали общее дело. Чтобы работали друг с другом. А не друг против друга. Мне важна надежность. Чтобы я вовремя получала конспекты. И важнее всего мне оставаться самой собой. А не этим белокурым клоном куклы Барби.
- Хорошо. В порядке важности. Вот вам бумага для заметок. Запишите на листочках и наклейте их по порядку.
Я писала усердно и старательно, будто школьница. Как дети пишут «Мама мыла раму», так и я вдохновенно записывала свои требования и наклеивала их под меткой «важно». «Маме важно вымыть раму».
- Ну вот, пожалуйста, - Дорабелла курила, отвернувшись к окну. Теперь: неясно. Что осталось неясным? Какие требуются уточнения?
- Неясно мне по-прежнему то, как вести передачу. Весело, спонтанно, остроумно? Или спланированно, четко по времени, оставаясь на дистанционном управлении? И еще мне неясно, как распознавать своих гостей, когда мне присылают такие нечеткие фотографии. Мне неясно, как обращаться с гостями. Куда они идут после передачи? Почему бы нам не поговорить с ними по окончании съемок? Я хочу знать, как чувствуют себя люди после ток-шоу!
- Очень хорошо. Запишите все это на листочек и подклейте в соответствующую графу.
- И еще мне совершенно неясно, кто есть кто в моей команде. Я не знаю своих коллег. Из-за этого одна операторша так оскорбилась, что закатила мне сцену за час до передачи перед всей командой.
- И ваша редакторша это допустила?
- Она сказала, что это не ее проблема.
- Забудьте об этой женщине раз и навсегда. Такие коллеги вам не нужны.
- Я вообще не представляю себе в целом, кто за что отвечает, на кого в чем можно положиться. Никто не представил мне моих сотрудников.
- Запишите это! Под словом «неясно». Пусть кто-нибудь проведет вас по студии и познакомит со всеми. Это самое меньшее. Так, - облака дыма все чаще летели в сторону окна.
- И еще неясно, - вдохновленно подхватила я нить разговора, - как мне точно уложиться в пятьдесят шесть минут тридцать секунд, если мне нельзя смотреть на часы.
- Запишите это, - энергично кивнула фрау Андреас, - потребуйте часы. Большие. А лучше двое. Со светящимися цифрами. И секундной стрелкой. Вот ЭТИМ должна заниматься ваша фрау Кальтвассер. Вместо того чтобы унижать вас!
- Но она вовсе не хочет унижать меня… она просто хочет мне помочь!
- Тогда помогите ей помочь вам! Четко сформулировав свои желания!
- Да, - послушно сказала я, - так и сделаю.
- Так, теперь: «неправильно». Пишите. Здесь. Возьмите зеленую бумажку. Что по-вашему неправильно?
И я, высунув кончик языка, записала все, что казалось мне неправильным. Наверное, у меня даже щеки покраснели. Круто! Прекрасная игра! Она мне по душе!
Должно быть, прошел уже целый час. Фрау Андреас не прерывала меня. «Так», - сказала она, прикуривая новую сигарету, и бросила взгляд на исписанные бумажки. Я чувствовала себя ребенком, который сдает домашнюю работу.
- А где кнопка?
- Какая кнопка?
- Кнопка в ухе. Почему ее нет в «неправильном»?
- Фрау Андреас, я тут подумала, что с кнопкой в ухе буду чувствовать себя увереннее. Я хочу сказать, фрау Кальтвассер опытный редактор…
- Если вы сейчас не наберетесь смелости избавиться от кнопки, вы не наберетесь смелости никогда.
- Но может, еще один сезон…
- Сейчас или никогда.
- Фрау Кальтвассер очень разозлится…
- Это не ваши проблемы.
- Очень даже мои проблемы! Я не могу работать, если кто-то на меня злится, я жажду гармонии, можете назвать меня трусихой, но я так и не научилась бороться, и если я сейчас откажусь от кнопки…
Фрау Андреас вырвала из зеленой стопки самый большой листок и написала на нем: «кнопка в ухе». А потом поместила его в самый верх в графе «неправильно».
- Так-то, - сказала она, - пусть здесь и остается!
- Это потрясающая женщина, - восхищалась Паула, - раньше я всегда слушала ее передачи. Еще до тебя и твоих детей.
- И она так сильно и так бескорыстно помогла мне!
- Женщины часто делают это, исключительно из солидарности, - возразила Альма матер, - мы тогда, после войны… если бы мы не держались вместе…
- Не только после войны, - рассмеялась Мария, - женщины ВСЕГДА должны держаться вместе! Какая СИЛА при этом высвобождается! Ее только нужно направлять в верное русло!
Так мы и поступили.
Мы убирали свой дом, таскали ящики и раскатывали ковры, а Альма матер работала в саду и всегда точно знала, какой ящик куда поставить, даже когда я вообще уже не понимала, что к чему.
Телеканал прислал мне первые отзывы. Они были разгромными, в точности, как я и ожидала. «Теперь она еще и токует», - гласила рецензия, - «Зачем она это делает? Ей бы лучше сидеть дома со своими детьми, как все остальные многодетные матери!» - «нелепо, бесцветно, слабо и смело» - добивал меня неизвестный критик. И я не могла сказать, что он так уж неправ.
Это были газеты, которые Альма матер выписывала уже много лет подряд. Я любила ее за то, что она не показала мне ни одну из них. Она умела молчать, когда считала, что так надо. А она часто считала, что так надо.
Мария каждый вечер уходила тренироваться и возвращалась домой совершенно счастливая. Это боевое искусство было идеальным выходом для ее годами подавлявшегося потенциала. Об Алексе она говорила нечасто. Мне нравилось в ней то, что она не любила ругаться и жаловаться.
По какой-то причине я не рассказывала ей о директоре Карле. Она бы посмеялась надо мной: на кой тебе сдался этот мачо? Зато я охотно и в подробностях рассказывала ей о своем друге Вольшайтеле.
- И дальше этого у вас не зашло? – с интересом спросила Мария.
- Неа, - сказала я, - для этого он слишком хорошо воспитан, - и это было правдой.
Наконец, Мария с отличием сдала свой экзамен по вин-чунь. Теперь она умела бить, колоть и пинать, она сразилась сразу с двумя парнями, столкнув своих противников головами, ребром ладони она отбрасывала ножи и пистолеты, прицельно била мужчин между ног и колола пальцами в глаза, она даже могла бы откусить им какие-нибудь части тела, если бы до этого дошло.
Я благоговела перед ней. Теперь она стала официально признанным учителем вин-чунь. Иногда Мария показывала детям пару приемов, но им хотелось только боксировать и пинать друг друга, кричать «ты, придурок» и бросаться грязью, а Альма матер считала, что в их возрасте это совершенно нормально.
Как только Мария получила свою «лицензию на избиение» и «лицензию на обучение избиению», она сразу же зарегистрировалась в торговой палате как индивидуальный предприниматель. Я обзвонила всех возможных журналистов, каких только знала, убеждая сделать в женских изданиях большой фоторепортаж о Марии, чтобы женщины со всей страны могли обратиться к ней.
Это было практично и позволило нам убить двух мух одним тапком: мы как раз начали работать над новой коллекцией модной одежды Марии «Forty-Fun». Когда она никого не била и не пинала, то стояла в своем светлом, со вкусом обставленном ателье и чертила новые выкройки. Мне ее творения казались прекрасными, и Мария обещала, что мне можно будет носить «Forty-Fun» на съемках следующего сезона моего ток-шоу. Если разрешит фрау доктор Кальтвассер. Возможно, она потребует оставить Лаутенбихлера, только чтобы позлить меня.
В наше «бабье гнездо» зачастили журналисты, чтобы поснимать нас в тренировочном зале и в ателье. Казалось, все они поражены Марией, а я ужасно гордилась ей. Правда, ни одна единственная журналистка не согласилась сфотографировать или проинтервьюировать Марию без меня. Ее всегда называли «подругой Франки Цис». Я должна была присутствовать на всех фотографиях, одетая в наряды «Forty-Fun», мне даже пришлось сниматься в зале вин-чунь, хотя я ничегошеньки в этом не понимала. Мария быстренько показала мне, как бить противника прямой ладонью по горлу, но я была ужасно неуклюжей и нефотогеничной, и к тому же, мы обе едва могли устоять на ногах от смеха. Тем временем, Паула и Альма матер изо всех сил удерживали детей подальше от нас и веселились при этом прямо-таки по-королевски.
А еще к нам являлось множество агентов и менеджеров, желавших заключить с нами контракт. У каждого была разработана еще лучшая концепция нашей рекламной компании: с выступлениями в ток-шоу на телевидении, раздачей автографов в торговых центрах по всей Германии, рекламой на радио, бенефисами и гала-выступлениями перед предпринимателями и богатыми женами ювелиров. Фотоагентства жаждали эксклюзивных съемок, обзывая всех своих конкурентов тупицами и головорезами.
Я была уверена, что мы, четыре женщины, смогли бы и сами себя рекламировать, когда придет время. Паула обладала высшей квалификацией, когда дело касалось завязывания деловых знакомств и того, чтобы вежливо, но твердо поставить на место зарвавшихся кандидатов в деловые партнеры.
- Поспешишь – людей насмешишь, - согласилась со мной Альма матер, - не давайте этим лихоимцам облапошить вас! Не надо нам здесь мужчин!
А потом она вернулась к своим прыжкам в гору песка с кучи строительного мусора.
- Ты уже читала газету? – Мария постучала в дверь ванной комнаты.
- Нет. Входи, - я как раз возилась со своими дурацкими бигуди, потому что на после обеда у нас была намечена еще одна фотосъемка. Странное дело, но мне всегда удавалась такая прическа, которая делала меня гораздо моложе, чем укладка Фределинды Баух. С ней за час можно было состариться на годы.
Но Марии в данный момент было не до моих проблем с волосами. Она всегда выглядела первоклассно, даже если вспотела или только что вышла из душа или встала с постели или вернулась из студии вин-чунь. Она была воплощенная красота.
- Вот. ТЫ открываешь модное ателье, ТЫ открываешь школу боевых искусств, ТЫ открываешь свое дело. Обо мне здесь и речь не идет.
- Дай сюда! – я вырвала страницу у нее из рук. И правда. Ни один единственный журналист не потрудился даже упомянуть о Марии.
- ТЕПЕРЬ ОНА ЗАНИМАЕТСЯ ЕЩЕ И МОДОЙ! – гласил заголовок «Рейнского Меркурия». А под ним была моя фотография в самом потрясающем брючном костюме Марии. Саму Марию они попросту вырезали из кадра и ни словом не упомянули в статье. «Кельнский вестник» выражался в столь же оскорбительном тоне: «НОВАЯ БОЛЬУНЬЯ ВСЕЯ КЕЛЬНА НИ ПЕРЕД ЧЕМ НЕ ОСТАНОВИТСЯ!» - на фото были запечатлены мы с Марией в студии вин-чунь, правда, в вечерних платьях. Мария была изображена со спины. «Чтобы прорекламировать свою новую модную коллекцию, Франка Цис пойдет на все», - гласила подпись под фотографией, - «для нее нет слишком рискованных позиций».
Я присела на опущенную крышку унитаза.
- Этого просто не может быть.
Мария сунула мне под нос еще парочку дамских журналов. Ни упрека, ни обиды, только грусть и уныние были в ее глазах. И я слишком хорошо понимала ее. Везде показывали только меня, в вечерних платьях, в одежде для вин-чунь. Везде только я, я, я. От Марии оставили только тень. Если вообще оставили.
«ИДЕАЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА МОЖЕТ БУКВАЛЬНО ВСЕ!» - писала «Женская сила». «После бестселлера и ток-шоу она решила открыть еще и ателье мод. И горе тем, кто слишком близко подойдет к этой сильной женщине! Она как раз основала школу боевых искусств для женщин. О том, как ей все это удается, она поведает на седьмой странице…»
«ТЕПЕРЬ ОНА ЕЩЕ И ДЕРЕТСЯ!...» - писало «Важное по выходным». «Самая многодетная карьеристка Германии готовится к борьбе с конкурентами и сражению за высокие рейтинги…»
А «Альстер-стар» упаковала заголовок в форму краткого интервью: «ФРАУ ЦИС, ВАМ ЕЩЕ МАЛО?» Но хуже всего было то, что они поставили на карту мою дружбу с Марией. И все ради глупых жирных провокационных заголовков.
- Мария, - забормотала я, - я этого не хотела!
- Я знаю, - сказала Мария.
- Ты на меня не злишься?
- Ну конечно нет! Ты испробовала все средства, чтобы разрекламировать меня. Но они хотят только ТЕБЯ. ТЫ звезда.
- Я не звезда. Я червяк несчастный. А они раздувают вокруг меня шумиху. Как это гадко и подло.
- Но ты знаменитость. А я никого не интересую.
- И что же нам теперь только делать?
- Драться, - ответила Мария.
Она оставила меня сидеть на крышке унитаза со всеми моими бигуди и с горькой усмешкой вышла из ванной. Я схватила телефон, висевший возле сливного бачка, и позвонила Энно.
Время летело ужасно быстро, и не успела я оглянуться, как пришла пора «токсоо». Меня невольно передергивало при мысли о том, что снова придется провести неделю в тюрьме Новосибирска, под гнетом фрау Кальтвассер, чья манера общения была никак не похожа на то, к чему я привыкла дома. У нас дома много шутили и смеялись, злились и ссорились, но мы все делали от души, по-дружески, мы радовались жизни и стремились к новому. Почему другие женщины не могут так же дружно работать в команде? Я плохо спала и становилась все нервознее.
От директора Карла не было никаких вестей. Никаких «При-вет», никаких «Как ва-аши де-ла?» Вспоминает ли он хотя бы иногда обо мне? Почему же он не звонит? В среду, перед началом нового сезона мои редакторы все еще не подавали никаких признаков жизни. Ни звонка, ни факса, ни конспекта. На этот раз я была во всеоружии: Паула и Альма матер настояли на том, чтобы отобрать у меня детей на выходные, чтобы я могла день и ночь напролет готовиться к съемкам. Паула собиралась даже ночевать у меня, чтобы мне не пришлось лететь в Берлин такой же измотанной, как в прошлый раз.
Храбрая Мария отправилась в Гамбург на выставку моды. Она не собиралась сдаваться. Она ни разу словом не обмолвилась о злосчастных заметках в прессе. Своего дивного Макси она оставила у нас. Паула с радостью взяла на себя заботы еще об одном ребенке. Ему у нас понравилось.
В четверг я по-прежнему не получила никаких вестей из редакции.
Это уже нервировало: в телепрограмме уже была анонсирована моя следующая передача, с фотографией и указанием темы, но я, я нисколько не была подготовлена.
Марионетка внутри меня уже начала невольно крутиться на месте.
В пятницу мне забросили первый манускрипт. Он состоял из сорока не скрепленных между собой страниц, трех разрозненных фотографий и плана передачи, подготовленного фрау Кальтвассер. Она собрала все вопросы, с которыми я могла обратиться к гостям, распланировала с точностью до секунды и в буквальном смысле слова пред-писала их мне.
Я не просто должна была выучить все наизусть. Я снова должна была стать куклой, которую оденут, размалюют, начешут и будут дергать за ниточки, а директор съемок поставит ее в угол с жвачками и будет там держать, пока не прозвучит вступительная мелодия. Потом директор съемок даст кукле пинка, и она в своих треклятых туфлях на шпильках доковыляет до места, которое ей отметили куском скотча, потом кукла захлопает накладными ресницами, откроет ярко накрашенный рот, приветливо посмотрит в камеру номер один, за которой стоит ядовитая оса, но кукла не выкажет никаких чувств по поводу осы, а просто прочтет с телесуфлера то, что там написано, а потом кукла с кнопкой в ухе повернется и будет говорить и делать то, что ей заранее поминутно расписала фрау доктор Кальтвассер.
Как сказала Дорабелла: «Вы не одна из этих взаимозаменяемых светловолосых бездушных теле-лиц. У вас есть харизма и естественность».
Я сидела за своим письменным столом и глядела в сад, где Альма матер укрывала к зиме последние кустики. Фанничка в резиновых сапожках ходила по грядкам, ковыряя лопаткой землю вокруг кустов. Паула с Вилли сидели на кухне и разучивали «Мама любит Лино» и «Вредная Вера врет все время». Вилли безрадостно барабанил по клавишам пианино, наигрывая «Веселого крестьянина» Шумана. Он напоминал мне печального толстого пианиста, который жил рядом с Дорабеллой Андреас.
- Нет, - услышала я свой собственный голос. Очень громкий голос, - нет. Только не со мной. Только не еще раз.
Я бросилась к телефону. Фрау Андреас ответила сразу же.
Она снова, как и в прошлый раз, усадила меня за круглым столом в пустой комнате, принесла свой странный горячий напиток, достала из буфета у стены цельнозерновой био-пирог, сунула в рот сигарету и выжидающе посмотрела на меня.
Я сунула ей под нос нескрепленный манускрипт, три фотографии различной резкости и план передачи, написанный фрау Кальтвассер.
- Как давно это у вас?
- Да вот только что получила.
- А где остальные конспекты?
Я пожала плечами:
- Сегодня же только пятница.
Фрау Андреас встала и посмотрела в окно. Снаружи зарастал сорняками осенний сад.
- Так не пойдет, - заявила она, быстро оборачиваясь ко мне, - или наведите порядок в
своем курятнике или бросьте это дело.
- Я это не брошу. Одна моя подруга постоянно говорит мне, чтобы я не принимала все слишком близко к сердцу, потому что это не важно. И я как раз пытаюсь следовать ее совету.
- С этого момента все это очень важно! – сказала Дорабелла, - и в первую очередь важны ВЫ! Важны себе и всем остальным! Вы важны миллионам зрителей! Ясно?
- Окей, - сказала я, - я важна.
- Тогда берите штурвал в свои руки, - сказала фрау Андреас, энергично выдыхая дым в сторону окна веранды, - в понедельник вы сами созовете чрезвычайное заседание.
- Я…? Созову…? Чрезвычайное заседание?
- Вот. Вам нужно кое-что запомнить, - Дорабелла Андреас достала свою папку и сунула ее мне в руки. Там были записаны те самые слова, которые так облегчили мне критику.
ВАЖНО
НЕЯСНО
НЕПРАВИЛЬНО
ПРИЯТНО
Я вопросительно посмотрела на нее:
- Что еще?
- Пишите. Важно. Давайте. Что для вас важно?
- Эмм…Мне важен дружелюбный тон. Юмор. Искренность. Человеческое тепло. Чтобы мы все вместе делали общее дело. Чтобы работали друг с другом. А не друг против друга. Мне важна надежность. Чтобы я вовремя получала конспекты. И важнее всего мне оставаться самой собой. А не этим белокурым клоном куклы Барби.
- Хорошо. В порядке важности. Вот вам бумага для заметок. Запишите на листочках и наклейте их по порядку.
Я писала усердно и старательно, будто школьница. Как дети пишут «Мама мыла раму», так и я вдохновенно записывала свои требования и наклеивала их под меткой «важно». «Маме важно вымыть раму».
- Ну вот, пожалуйста, - Дорабелла курила, отвернувшись к окну. Теперь: неясно. Что осталось неясным? Какие требуются уточнения?
- Неясно мне по-прежнему то, как вести передачу. Весело, спонтанно, остроумно? Или спланированно, четко по времени, оставаясь на дистанционном управлении? И еще мне неясно, как распознавать своих гостей, когда мне присылают такие нечеткие фотографии. Мне неясно, как обращаться с гостями. Куда они идут после передачи? Почему бы нам не поговорить с ними по окончании съемок? Я хочу знать, как чувствуют себя люди после ток-шоу!
- Очень хорошо. Запишите все это на листочек и подклейте в соответствующую графу.
- И еще мне совершенно неясно, кто есть кто в моей команде. Я не знаю своих коллег. Из-за этого одна операторша так оскорбилась, что закатила мне сцену за час до передачи перед всей командой.
- И ваша редакторша это допустила?
- Она сказала, что это не ее проблема.
- Забудьте об этой женщине раз и навсегда. Такие коллеги вам не нужны.
- Я вообще не представляю себе в целом, кто за что отвечает, на кого в чем можно положиться. Никто не представил мне моих сотрудников.
- Запишите это! Под словом «неясно». Пусть кто-нибудь проведет вас по студии и познакомит со всеми. Это самое меньшее. Так, - облака дыма все чаще летели в сторону окна.
- И еще неясно, - вдохновленно подхватила я нить разговора, - как мне точно уложиться в пятьдесят шесть минут тридцать секунд, если мне нельзя смотреть на часы.
- Запишите это, - энергично кивнула фрау Андреас, - потребуйте часы. Большие. А лучше двое. Со светящимися цифрами. И секундной стрелкой. Вот ЭТИМ должна заниматься ваша фрау Кальтвассер. Вместо того чтобы унижать вас!
- Но она вовсе не хочет унижать меня… она просто хочет мне помочь!
- Тогда помогите ей помочь вам! Четко сформулировав свои желания!
- Да, - послушно сказала я, - так и сделаю.
- Так, теперь: «неправильно». Пишите. Здесь. Возьмите зеленую бумажку. Что по-вашему неправильно?
И я, высунув кончик языка, записала все, что казалось мне неправильным. Наверное, у меня даже щеки покраснели. Круто! Прекрасная игра! Она мне по душе!
Должно быть, прошел уже целый час. Фрау Андреас не прерывала меня. «Так», - сказала она, прикуривая новую сигарету, и бросила взгляд на исписанные бумажки. Я чувствовала себя ребенком, который сдает домашнюю работу.
- А где кнопка?
- Какая кнопка?
- Кнопка в ухе. Почему ее нет в «неправильном»?
- Фрау Андреас, я тут подумала, что с кнопкой в ухе буду чувствовать себя увереннее. Я хочу сказать, фрау Кальтвассер опытный редактор…
- Если вы сейчас не наберетесь смелости избавиться от кнопки, вы не наберетесь смелости никогда.
- Но может, еще один сезон…
- Сейчас или никогда.
- Фрау Кальтвассер очень разозлится…
- Это не ваши проблемы.
- Очень даже мои проблемы! Я не могу работать, если кто-то на меня злится, я жажду гармонии, можете назвать меня трусихой, но я так и не научилась бороться, и если я сейчас откажусь от кнопки…
Фрау Андреас вырвала из зеленой стопки самый большой листок и написала на нем: «кнопка в ухе». А потом поместила его в самый верх в графе «неправильно».
- Так-то, - сказала она, - пусть здесь и остается!
Комментариев нет:
Отправить комментарий