Сотня ремней клацнула одновременно. Пассажиры высвобождались из кресел и тянулись за ручной кладью. Я была так вымотана, что просто позволила потоку пассажиров нести меня по течению.
По ночному зданию кельнского аэропорта я шла, как в трансе. Дома, - думала я. Я снова дома.
У багажной карусели толпились утомленные лица. С каждым чемоданом перед моими глазами разворачивались все новые картины. Спутанные картины. Участники ток-шоу, Фределинда в гримерке, дым в зале для гостей, аплодисменты в студии, похожий на бегство уход из студии под руку с Пауэлем по длинному темному коридору, желтые розы в костюмерной, разноцветные глаза директора Карла, узкие глаза Регины Кальтвассер, а потом снова милая, открытая улыбка Иоганна Вольшайтеля. Шардоне и козий сыр в Иль Калис, растрепанные, торчащие в разные стороны рыжие волосы, банка спрея, намертво забетонировавшая мою прическу. Жара и теснота в костюмерной, конспекты, фотографии, карточки. Студия, залитая ярким светом. Кресла на сцене. А в них каждый раз новые люди. И между ними я, кукла, которую дергают за ниточки. Франка Цис. Незнакомая марионетка, у которой нет со мной ничего общего.
Пассажиры хватали свои чемоданы. А моего еще не было.
Вольшайтель на вечерней парковке. Каждый вечер после съемок он стоял снаружи, когда я выходила из кирпичного здания и вдыхала свежий воздух, которого была лишена весь этот осенний день. Потом он внезапно включал овальные фары-глаза своего черного Мерседеса, и это было словно маленький восход солнца, я садилась к нему, и мы ехали в Калис и разговаривали. Он начинал с заботливой и конструктивной критики, всегда находя слова ободрения. Он был единственным, кто улыбался мне и вообще относился ко мне как к человеку. Мы ели козий сыр с ломтиками груши и пили шардоне, и я узнавала много нового из мира телевидения. О традициях и церемониях, о грубейших ошибках, которых лучше никогда не допускать. Одна особо ужасная история не выходила у меня из головы. Мороз пробирал по коже, стоило мне только вспомнить о ней. Дело в том, что я так и не смогла представиться каждому оператору. Это одна из тех вещей, о которых не додумаешься, если сам постоянно самым невежливым образом стоишь в центре всеобщего внимания, а все остальные часами глазеют на тебя. Операторы были для меня просто ногами, которые стоят позади камеры. И которые отпрыгивают назад во время моих хаотических передвижений по студии.
Это были послеобеденные пробы, выпуск о рыбачках.
Рыбачки были чудесные, остроумные девчонки, которые дополнительно зарабатывали пару-другую марок тем, что во время ток-шоу держали микрофон на удочке и забрасывали его зрителям. Получалось настоящее театральное действо, гораздо лучше экспромт-кабаре. Мы все получали от этого огромное удовольствие. Рыбачки были настоящими берлинскими девушками – с большим сердцем и острым язычком. Настроение во время проб становилось все веселее, и ответы, которые они мне давали, зачастую были куда лучше, чем те, которые звучали вечером, в свете софитов, когда девчонки потели под толстым слоем грима, и отвечали «да» или «нет».
На камере была огромная надстройка, суфлер, с которого я читала свои вводные и заключительные слова. Мне было совершенно все равно, кто стоял за этой камерой. Просто ноги. У меня другие заботы. Тысяча вещей, которые я пыталась не испортить. В студии было пятьдесят человек, чьих званий и имен я не знала. Все они стояли вокруг, и у каждого была своя работа. Но мне это было неважно. По крайней мере, до этого момента.
Главное, что на этот раз мне снова удалось покинуть студию не в слезах. Главное, что пробы прошли благополучно к удовольствию доктора Кальтвассер. Главное, что после она не ворвалась в гримерку без стука, не писала мне новых карточек неразборчивым мелким почерком и не вырывала старые из рук.
А вчера произошел этот кошмарный случай. Во время интервью с одной из рыбачек я услышала, как операторша за суфлером громко и долго о чем-то разговаривала. С кем – мне было не видно, ведь и ее саму я не видела. Возможно, это был приватный разговор с ассистентом или с кем-нибудь еще. Во всяком случае, она мне мешала и никак не прекращала свою громкую пронзительную болтовню. Я больше не слышала своих собственных слов. В конце концов, я остановила репетицию и сказала:
- Камера один, вас не затруднит разговаривать потише?
Это была почти столь же ужасная ошибка, как перепутать фрау Кальтвассер с секретаршей. Непоправимая ошибка. Все равно что попасть мячом в осиное гнездо. Что я за бестолочь!
Из-за камеры вынырнула рыжеволосая голова в наушниках, и девушка с красными от гнева щеками зло уставилась на меня водянисто-голубыми глазами:
- Меня зовут не «камера один», у меня и имя есть! – какое, она, впрочем, не уточнила.
Я остолбенела от неожиданности. Откуда мне было все это знать! Для меня она была камерой один, и она мешала проводить пробы.
- Я просто хотела попросить вас не разговаривать так громко. Мы здесь проводим интервью, - я хотела продолжить пробы. Но рыжая оса за камерой и не думала прятать свое жало.
- Я не разговариваю, принимаю указания режиссера!
- Ах, - сказала я, - этого я не знала. Тогда мы, наверное, можем продолжать, - я обратилась к своей рыбачке, - фрау Мюллер, что с вами произошло, когда вы узнали, что вы приемный ребенок, а ваша прекрасная мама…
- И вообще, - злилась оса, - со мной никогда еще не бывало такого, чтобы ведущий или ведущая мне не представился.
- Извините, - вырвалось у меня, - я думала, вы знаете, кто я такая.
Оса сердито шмыгнула назад за камеру. Возможно, Вольшайтель призвал ее к порядку.
- Я Франка Цис, - примирительно сказала я, - и я ведущая этой передачи, - это должна была быть шутка. Я надеялась, оса рассмеется или даже извинится, пожмет мне руку и скажет: «меня зовут Сабина, у меня сегодня эти самые дни, из-за этого плохое настроение, мне очень жаль».
Но оса и не подумала о примирении. Она выплюнула мне в лицо одно единственное слово, которое дымом повисло под потолком:
- Извольте!
Извольте. Все. Больше ничего.
Прошу прощения. Извольте. Как пощечина. Шлеп.
И я стояла, чувствуя себя глупой девчонкой, которую поставил на место важный человек. Перед всей публикой. Унижение от операторши, которую я никогда прежде не видела. И которая была младше меня по крайней мере лет на десять.
Это происшествие так выбило меня из колеи, что во время проб я так больше и не смогла сконцентрироваться. Нет, что за нахалка! Кто только учил ее правилам хорошего тона! Как я могу вести передачу, если за камерой, которой я должна приветливо улыбаться, стоит такая агрессивная девка?
Когда я позднее сидела в гримерке с бигуди в волосах и жирным кремом для снятия макияжа на лице, ко мне ворвалась фрау Кальтвассер со своими мелко исписанными карточками. Прежде чем она успела что-нибудь сказать, я спросила:
- Вы наблюдали за сегодняшним происшествием?
- Каким происшествием?
- Ну, этим, с оператором.
Фрау Кальтвассер пожала плечами:
- И?
- Я что, должна с таким мириться?
- Это ваша проблема. Не моя.
- Здесь что, так принято, что ведущие должны представляться операторам? И мне перед каждыми пробами заглядывать за каждую камеру и смотреть, кто там сегодня стоит? Здороваться с каждым за руку и говорить «меня зовут Франка Цис, а вы кто?»
- Это меня не интересует, - сказала фрау Кальтвассер, - может, теперь перейдем к более важным вещам?
Фрау Кальтвассер мне не поможет. Это было ясно.
Нужно справляться с этим в одиночку.
Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы вечером выйти из-за кулис, улыбнуться в каждую камеру и произнести свой текст. Целый час я должна была улыбаться этой женщине в монитор. Во мне никак не угасало нехорошее чувство, которое эта оса заронила в меня. Я ждала извинений, слов примирения, хотя бы крошечной улыбки. Но ничего такого не происходило.
Вечером в Калисе я поплакалась Вольшайтелю.
- Нет, ну куда это годится? Гнобить ведущую прямо перед съемками? Я думала, ведущих принято холить и лелеять? Ты же сам говорил!
- Ну да, не у всех людей есть чувство такта, - усмехнулся Вольшайтель, - но тебе и в самом деле стоило бы поздороваться с каждым перед началом съемок. Они этого ждут!
Я была пристыжена.
- Все-то я делаю неправильно, абсолютно все!
- Ни один человек не может ожидать от тебя, чтобы ты с ходу все делала правильно, - сказал Вольшайтель и положил свою изящную ухоженную ладонь поверх моей, - но это тебе урок на следующий раз. Подойди к каждому коллеге и пожми ему руку. Иначе они решат, что ты надменная.
- Я глупая, неуклюжая, наивная, неопытная, я стараюсь избегать конфликтов, я все, что угодно. Но только не надменная, - всхлипнула я.
Он улыбнулся мне и поднял свой бокал:
- Да ладно. Ты ведь выше этого.
- Ясное дело, - ответила я и сделала глоток. Я ни чуточки не была выше этого. Но мне не хотелось обременять этого золотого человека. Ведь он так любил гармонию во всем. И это чудесным образом связывало нас.
Наконец, прибыл мой чемодан. Я грубо протиснулась сквозь толпу.
- Простите. Можно мне?
О, как я ненавидела протискиваться между вонючими дымящими сигаретами. Как это подло и асоциально, курить у багажной карусели! Может, они бы еще и пукнули все разом? Продолжительный, вонючий «спорим кто громче» пук пятидесяти предпринимательских задниц. Да запросто. И при этом продолжать разговаривать по телефону. Как будто ничего не произошло.
Вот, значит, как выглядит пятничный рейс. Измученные призраки возвращаются домой. А я – самый измученный призрак. Замученный, размалеванный, начесанный, разодетый. Но я выдержала. Я сделала три передачи, пригодные к выходу в эфир. Они не были потрясающими. Они были даже не средненькими. Пресса удостоит это ток-шоу разве что какого-нибудь сочувственного словца, если, конечно, вообще удостоит. Но начало положено. Мои первые три передачи уже проанонсированы. И когда-нибудь они выйдут на экран. Но у меня не хватит мужества посмотреть их.
Из последних сил я взгромоздила свой чемодан на тележку и принялась протискиваться мимо тлеющих сигарет к выходу.
А там стояли они!!! С красными воздушными шариками, на которых было написано «добро пожаловать»! С огромным букетом цветов! С сияющими лицами! Мои люди! Мои собственные любимые люди!!!
Когда я упала на колени, чтобы обнять мою толстощекую маленькую Фанничку, когда почувствовала прикосновение ее младенческой кожи к моей щеке, ручонки ее братьев, дергающих меня в стороны, чтобы обнять, когда я чуть не упала под напором детской радости от моего возвращения домой, тогда это и случилось. У меня из глаз покатились слезы. Я совершенно потеряла самообладание. Я спрятала лицо за маленькими детскими телами и никак не могла прекратить свой рев.
Цветы, воздушные шарики, множество нежных влажных поцелуев, ласк и объятий. Руки, поглаживающие мою бетонную прическу.
Наконец, я смогла выпрямиться и броситься на шею трем своим подругам. Паула. Теплая, мягкая, круглая, полногрудая. Она так приятно пахла. А потом Мария. Такая тоненькая и изящная. А как она сияла! И наконец я склонилась к Альме матер, которая как обычно скромно стояла на заднем плане.
- Вы выглядите усталой, - с любовью сказала она.
У Паулы тоже глаза были на мокром месте.
- Ты только не отключайся! Такой измочаленной я тебя никогда не видела! Что они сделали с тобой в этом Новосибирске!
- Четвертовали, вымазали дегтем и вываляли в перьях, - сквозь слезы попыталась пошутить я. Дурацкая тушь и глупые накладные ресницы, которые Фределинда наклеивала с трудом и высунутым языком, все это потекло двумя отвратительными черными ручьями.
Паула протянула мне носовой платок. Я вытерла лицо, засмеялась, заплакала и шмыгнула носом, а дети смотрели на меня, гадая, знают ли они эту истеричную старуху, что стоит перед ними на коленях. Наконец, Паула решительно взялась за багажную тележку и покатила ее на парковку.
- Это шоу, что ты здесь устроила, пожалуй, куда веселее того, что ты делала в Берлине, - сказала она, - но нельзя давать людям смотреть его на халяву!
Только сейчас я заметила, что на нас многие смотрят. Теперь еще и это. Паула с моей тележкой энергично шагала впереди. Мы семенили за ней.
- Мы все поспали днем! – кричал Вилли, не отпуская мою руку, - и теперь нам можно не спать всю ночь!
На руках я несла маленькую кругленькую Фанничку. Она цеплялась за меня, как обезьянка. Альма матер взяла на руки Франца. Мария налегке бежала впереди:
- Мы стащили у Алекса на работе автобус! – весело кричала она, - чтобы мы все могли приехать за тобой!
И правда. На парковке стоял симпатичный микроавтобус с девятью сиденьями. Мария села за руль.
- Я люблю водить большие автомобили! – она ловко выехала с узкого парковочного места, чтобы мы все могли залезть.
- Мама, это офигенно крутая машина, и Мария сказала, мы получим ее за просто так!
- Почему это мы получим ее просто так?!
- Потому что ее Алексу она больше не нужна.
- Мария переезжает к нам, и ее дети тоже, и машина ей нужна для переезда, а потом мы просто не будем возвращать ее!
- Да, и мам, послушай меня! – Вилли теребил меня за руку, - Мария получит мебель и кровати от своего мужа, и на этом все, и он должен будет платить ей алименты, и они все будут жить у нас!
- И Макси! – встряла Фанни во всеобщий галдеж.
Альма матер на заднем сиденье рассмеялась:
- Да, это все Энно! Уж в этом-то он мастер!
Паула с переднего сиденья обернулась ко мне:
- Ты же не думаешь, что мы тут скучали без дела, пока ты была в Берлине! - А что? Что случилось? Выкладывайте уже!
- Мы и выкладываем! Все вместе!
- Мария получила от Альмы матер дом в подарок…
- Вздор! Купила! За ПЯТЬДЕСЯТ марок!
- Сейчас МОЯ очередь говорить! И теперь Альма матер моется в гостевом туалете!
- Нет, врешь! Ей туда установят душ!
- И садовой изгороди больше нет, мам! Они просто снесли ее краном.
- Да, мам, а мы переезжаем на чердак! Альма матер уже все там убрала, на следующей неделе придет маляр, и потом у нас наверху будет наш собственный детский этаж!
О, боже мой, - думала я. Как ничтожно, мелко и глупо все то, что происходило со мной в Берлине. Вот где играет настоящая музыка! Вот где кипит жизнь!!
- Мария, - крикнула я, повернувшись вперед, - если есть еще новости, самое время сообщить их мне!
- Не думаю, - рассмеялась Мария, - сначала уложим детей в кровати!
- В какие еще кровати, - крикнул Вилли, перебивая ее, - мы спим на матрасах!
- Фанни тозе спит на тласе! – и моя дочурка от души ударила меня по щеке.
- Все детские комнаты отремонтированы, - сообщила Паула, повернувшись назад.
- А я ночую в подвале, - донеслись слова Альмы матер с заднего сиденья, - я и не знала, какая приятная прохлада там внизу! Там будет моя новая спальня! Это мне муж Марии посоветовал! Такой приятный мужчина!
Я оторопела. Муж Марии приятный мужчина? Алекс? Он что, был в МОЕМ доме? Сколько же я всего пропустила!
- Алекс зашел посмотреть на все это, - сказала Мария, - они с твоим Энно проговорили несколько часов. Но они прекрасно поняли друг друга!
- Я бы сказала, что нас ждет еще один полюбовный развод! – рассмеялась Альма матер позади меня, - ведь в этот раз речь шла о его собственном доме. Это доставило ему особое удовольствие!
- И мне тоже! – крикнула Мария, - шампанское уже охлаждается. Отныне мы с тобой – совместные домовладелицы! – от счастья Мария поехала зигзагами.
- А Энно ЖЕНИТСЯ! – радовалась Альма матер на заднем сиденье – можете себе ЭТО представить?
- На ком? На своей клиентке? Фрау Шапокляк?
- Точно! – крикнул Вилли, - и на ее кусачем песике тоже!! МАМА!!! Он меня укусил!
- Куда?
- За палец на ноге!! Я хотел пнуть его, а он меня укусил! И меня отвезли в больницу и сделали укол от столбняка! А потом я мог целых два дня ездить в инвалидной коляске!
О, боже. А я-то думала, у меня в Берлине происходило что-то, о чем стоит рассказать.
Паула вставила свое слово:
- Говорю же, мы тут не скучали!
- Мама, помнишь человека, который приезжал к нам в Альберго Лозоне? – Франц теребил меня за рукав.
- Конечно, я его помню! И часто о нем вспоминаю! – я на пару секунд погрузилась в воспоминания о ночи, проведенной на «неудачниках».
- МАМА! – снова встрял Вилли, - я участвовал в гонках на инвалидных колясках!! На подъезде к гаражу! А Фанни мы посадили на скейт и крепко привязали, и она была быстрее, чем я!
- Мам, тот человек с рыжими волосами и трубкой…
- Да. Тот самый. Я знаю, кого ты имеешь в виду. С чего ты сейчас о нем вспомнил?
- Она только один раз врезалась в туалетную кабинку строителей! Но ей ничего не было!
- Как это не было! У нее вскочила шишка размером с чашку, но Альма матер сразу же приложила лед…
- Покажи-ка, мое золотце! Где у тебя шишка? Дай-ка я подую…
- Человек, который был у нас в Альберго Лозоне…
- Ай! Не дуй! Только смотли!
- О, да, извини. Я только посмотрю. Все хорошо, уже почти ничего не видно.
- Все в наилучшем порядке, - сказала Паула, обернувшись назад, - дети мастерили фонарики и пекли пряничных человечков, и каждый вечер в половину восьмого уже были в постели.
- Ах, как же я всех вас люблю! – я была дома. Снова закрутилась карусель повседневности. Берлин был почти забыт.
Мария ловко и элегантно подъехала к нашему дому. И я увидела их – строительные леса! Голубую туалетную кабинку строителей на улице! И доски, и мешки с цементом, и горы щебенки! И контейнер со строительным мусором и старым барахлом!
Пораженная до глубины души, я выгрузилась из микроавтобуса. Фанни все еще липла ко мне. Ее мокрые от пота волосики стояли дыбом. Я передала ее Пауле, потому что мальчишки дергали меня в разные стороны.
Оба они схватили меня за руки – слева и справа:
- Мама, мы сделали тебе табличку!
- Какую табличку? И где она?
Мария засмеялась:
- Ах, да! Табличка!!! Мы все решили, что она тут очень уместна!
- И мы нашли ей подходящее место! – воскликнула Паула.
И тут я ее увидела. В свете фонаря, висевшего над дверью. Табличка была нарисована на картоне с бесконечной любовью и высунутым от усердия языком. Прямо под номером дома. Очень неровная и очень яркая. А на ней было написано «Бабское гнездо».
Я ткнула Марию под ребра.
- Ну вот, пожалуйста, - усмехнулась я, - все-таки мы это сделали!
В следующие недели мы занимались преображением дома. Энно прислал нам смышленого архитектора, приятного молоденького паренька, который приехал на Порше, весело насвистывая, и мгновенно превратил наш скромный ремонт в глобальную стройку. Он сразу понял, что нам нужно: подходящий для детей, уютный и веселый домишко без лишних премудростей, но не старомодный общинный дом, а три отдельные квартиры. Две большие для меня и Марии и одна маленькая для Альмы матер. Все нужно было сделать быстро и недорого.
Там была даже отдельная комната для Паулы. Смышленый архитектор переделал оба гаража с фасада дома под ателье. Марии было нужно светлое пространство для ее модельных идей, а я получила гараж потемнее, чтобы работать за письменным столом. В каждой половине дома был факс и телефон, интернет и все, что нужно деловой женщине.
Альма матер наблюдала за всем этим с радостным интересом. Она и мечтать не могла, что ее старый домишко превратится в цветущее многопрофильное предприятие. Она возбужденно трещала со строителями, накрывала им кофе с бутербродами, а в свободное время играла с детьми в их любимую игру: прыжки с кучи строительного мусора в гору листьев. При этом Альма матер смеялась громче всех. С каждым днем она становилась немножко моложе.
Мария тоже расцвела. Алекс больше не стоял у нее на пути и даже внес свою лепту в ее профессиональный рост, я не видела, чтобы она грустила. Хотя она и стала очень худенькой, энергия из нее била ключом. Казалось, оба ее проекта воплощаются в жизнь: мода в гараже, студия вин-чунь в подвале. По крайней мере, больше дети не будут смотреть по телевизору на этих толстых китайцев, пытающихся сорвать со своих жирных тел набедренные повязки, - думала я. Мы вообще больше не будем смотреть телевизор. У нас теперь слишком много других дел.
- Мария! Я буду твоей первой ученицей! Мне срочно нужно посвящение в боевые искусства! Стоит мне подумать о своем программном директоре! И о редакторше! Их я лупила бы без остановки!
- Так вам и следует сделать! – воскликнула Альма матер, - тогда я буду не единственной, кто пойдет учиться! В моем-то возрасте непременно надо давать нагрузку старым костям! Иначе как мне тягаться с детьми, когда в следующий раз мы будем прыгать со строительных лесов!
- И чего вам стоило это удовольствие? – спросила наконец Паула.
- Больших денег, - вздохнула Мария, - но мы их еще заработаем.
- На меня вам тратиться не придется, - сказала Паула, - я гарантирую всем вашим начинаниям свою поддержку, - она положила ладонь на стол, - можете на меня рассчитывать. А когда разбогатеете, выпишу вам метровый счет.
Я положила свою ладонь поверх ее.
- Паула, ты чудесная подруга. Позволь сказать, я тебя люблю.
Тонкая рука Марии легла поверх наших:
- Если позволите, у меня одна просьба…
- Какая? – спросила я.
- Какая бы ни была, - сказала Паула, - ты полноправный третий член нашего союза!
Мы посмотрели на Альму матер.
- А я самая старая в нашем союзе, - сказала она, и ее морщинистая ладонь, покрытая коричневыми пятнышками, легла поверх наших, - но можете мне поверить: от всех этих дел я получаю самое большое удовольствие!
По ночному зданию кельнского аэропорта я шла, как в трансе. Дома, - думала я. Я снова дома.
У багажной карусели толпились утомленные лица. С каждым чемоданом перед моими глазами разворачивались все новые картины. Спутанные картины. Участники ток-шоу, Фределинда в гримерке, дым в зале для гостей, аплодисменты в студии, похожий на бегство уход из студии под руку с Пауэлем по длинному темному коридору, желтые розы в костюмерной, разноцветные глаза директора Карла, узкие глаза Регины Кальтвассер, а потом снова милая, открытая улыбка Иоганна Вольшайтеля. Шардоне и козий сыр в Иль Калис, растрепанные, торчащие в разные стороны рыжие волосы, банка спрея, намертво забетонировавшая мою прическу. Жара и теснота в костюмерной, конспекты, фотографии, карточки. Студия, залитая ярким светом. Кресла на сцене. А в них каждый раз новые люди. И между ними я, кукла, которую дергают за ниточки. Франка Цис. Незнакомая марионетка, у которой нет со мной ничего общего.
Пассажиры хватали свои чемоданы. А моего еще не было.
Вольшайтель на вечерней парковке. Каждый вечер после съемок он стоял снаружи, когда я выходила из кирпичного здания и вдыхала свежий воздух, которого была лишена весь этот осенний день. Потом он внезапно включал овальные фары-глаза своего черного Мерседеса, и это было словно маленький восход солнца, я садилась к нему, и мы ехали в Калис и разговаривали. Он начинал с заботливой и конструктивной критики, всегда находя слова ободрения. Он был единственным, кто улыбался мне и вообще относился ко мне как к человеку. Мы ели козий сыр с ломтиками груши и пили шардоне, и я узнавала много нового из мира телевидения. О традициях и церемониях, о грубейших ошибках, которых лучше никогда не допускать. Одна особо ужасная история не выходила у меня из головы. Мороз пробирал по коже, стоило мне только вспомнить о ней. Дело в том, что я так и не смогла представиться каждому оператору. Это одна из тех вещей, о которых не додумаешься, если сам постоянно самым невежливым образом стоишь в центре всеобщего внимания, а все остальные часами глазеют на тебя. Операторы были для меня просто ногами, которые стоят позади камеры. И которые отпрыгивают назад во время моих хаотических передвижений по студии.
Это были послеобеденные пробы, выпуск о рыбачках.
Рыбачки были чудесные, остроумные девчонки, которые дополнительно зарабатывали пару-другую марок тем, что во время ток-шоу держали микрофон на удочке и забрасывали его зрителям. Получалось настоящее театральное действо, гораздо лучше экспромт-кабаре. Мы все получали от этого огромное удовольствие. Рыбачки были настоящими берлинскими девушками – с большим сердцем и острым язычком. Настроение во время проб становилось все веселее, и ответы, которые они мне давали, зачастую были куда лучше, чем те, которые звучали вечером, в свете софитов, когда девчонки потели под толстым слоем грима, и отвечали «да» или «нет».
На камере была огромная надстройка, суфлер, с которого я читала свои вводные и заключительные слова. Мне было совершенно все равно, кто стоял за этой камерой. Просто ноги. У меня другие заботы. Тысяча вещей, которые я пыталась не испортить. В студии было пятьдесят человек, чьих званий и имен я не знала. Все они стояли вокруг, и у каждого была своя работа. Но мне это было неважно. По крайней мере, до этого момента.
Главное, что на этот раз мне снова удалось покинуть студию не в слезах. Главное, что пробы прошли благополучно к удовольствию доктора Кальтвассер. Главное, что после она не ворвалась в гримерку без стука, не писала мне новых карточек неразборчивым мелким почерком и не вырывала старые из рук.
А вчера произошел этот кошмарный случай. Во время интервью с одной из рыбачек я услышала, как операторша за суфлером громко и долго о чем-то разговаривала. С кем – мне было не видно, ведь и ее саму я не видела. Возможно, это был приватный разговор с ассистентом или с кем-нибудь еще. Во всяком случае, она мне мешала и никак не прекращала свою громкую пронзительную болтовню. Я больше не слышала своих собственных слов. В конце концов, я остановила репетицию и сказала:
- Камера один, вас не затруднит разговаривать потише?
Это была почти столь же ужасная ошибка, как перепутать фрау Кальтвассер с секретаршей. Непоправимая ошибка. Все равно что попасть мячом в осиное гнездо. Что я за бестолочь!
Из-за камеры вынырнула рыжеволосая голова в наушниках, и девушка с красными от гнева щеками зло уставилась на меня водянисто-голубыми глазами:
- Меня зовут не «камера один», у меня и имя есть! – какое, она, впрочем, не уточнила.
Я остолбенела от неожиданности. Откуда мне было все это знать! Для меня она была камерой один, и она мешала проводить пробы.
- Я просто хотела попросить вас не разговаривать так громко. Мы здесь проводим интервью, - я хотела продолжить пробы. Но рыжая оса за камерой и не думала прятать свое жало.
- Я не разговариваю, принимаю указания режиссера!
- Ах, - сказала я, - этого я не знала. Тогда мы, наверное, можем продолжать, - я обратилась к своей рыбачке, - фрау Мюллер, что с вами произошло, когда вы узнали, что вы приемный ребенок, а ваша прекрасная мама…
- И вообще, - злилась оса, - со мной никогда еще не бывало такого, чтобы ведущий или ведущая мне не представился.
- Извините, - вырвалось у меня, - я думала, вы знаете, кто я такая.
Оса сердито шмыгнула назад за камеру. Возможно, Вольшайтель призвал ее к порядку.
- Я Франка Цис, - примирительно сказала я, - и я ведущая этой передачи, - это должна была быть шутка. Я надеялась, оса рассмеется или даже извинится, пожмет мне руку и скажет: «меня зовут Сабина, у меня сегодня эти самые дни, из-за этого плохое настроение, мне очень жаль».
Но оса и не подумала о примирении. Она выплюнула мне в лицо одно единственное слово, которое дымом повисло под потолком:
- Извольте!
Извольте. Все. Больше ничего.
Прошу прощения. Извольте. Как пощечина. Шлеп.
И я стояла, чувствуя себя глупой девчонкой, которую поставил на место важный человек. Перед всей публикой. Унижение от операторши, которую я никогда прежде не видела. И которая была младше меня по крайней мере лет на десять.
Это происшествие так выбило меня из колеи, что во время проб я так больше и не смогла сконцентрироваться. Нет, что за нахалка! Кто только учил ее правилам хорошего тона! Как я могу вести передачу, если за камерой, которой я должна приветливо улыбаться, стоит такая агрессивная девка?
Когда я позднее сидела в гримерке с бигуди в волосах и жирным кремом для снятия макияжа на лице, ко мне ворвалась фрау Кальтвассер со своими мелко исписанными карточками. Прежде чем она успела что-нибудь сказать, я спросила:
- Вы наблюдали за сегодняшним происшествием?
- Каким происшествием?
- Ну, этим, с оператором.
Фрау Кальтвассер пожала плечами:
- И?
- Я что, должна с таким мириться?
- Это ваша проблема. Не моя.
- Здесь что, так принято, что ведущие должны представляться операторам? И мне перед каждыми пробами заглядывать за каждую камеру и смотреть, кто там сегодня стоит? Здороваться с каждым за руку и говорить «меня зовут Франка Цис, а вы кто?»
- Это меня не интересует, - сказала фрау Кальтвассер, - может, теперь перейдем к более важным вещам?
Фрау Кальтвассер мне не поможет. Это было ясно.
Нужно справляться с этим в одиночку.
Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы вечером выйти из-за кулис, улыбнуться в каждую камеру и произнести свой текст. Целый час я должна была улыбаться этой женщине в монитор. Во мне никак не угасало нехорошее чувство, которое эта оса заронила в меня. Я ждала извинений, слов примирения, хотя бы крошечной улыбки. Но ничего такого не происходило.
Вечером в Калисе я поплакалась Вольшайтелю.
- Нет, ну куда это годится? Гнобить ведущую прямо перед съемками? Я думала, ведущих принято холить и лелеять? Ты же сам говорил!
- Ну да, не у всех людей есть чувство такта, - усмехнулся Вольшайтель, - но тебе и в самом деле стоило бы поздороваться с каждым перед началом съемок. Они этого ждут!
Я была пристыжена.
- Все-то я делаю неправильно, абсолютно все!
- Ни один человек не может ожидать от тебя, чтобы ты с ходу все делала правильно, - сказал Вольшайтель и положил свою изящную ухоженную ладонь поверх моей, - но это тебе урок на следующий раз. Подойди к каждому коллеге и пожми ему руку. Иначе они решат, что ты надменная.
- Я глупая, неуклюжая, наивная, неопытная, я стараюсь избегать конфликтов, я все, что угодно. Но только не надменная, - всхлипнула я.
Он улыбнулся мне и поднял свой бокал:
- Да ладно. Ты ведь выше этого.
- Ясное дело, - ответила я и сделала глоток. Я ни чуточки не была выше этого. Но мне не хотелось обременять этого золотого человека. Ведь он так любил гармонию во всем. И это чудесным образом связывало нас.
Наконец, прибыл мой чемодан. Я грубо протиснулась сквозь толпу.
- Простите. Можно мне?
О, как я ненавидела протискиваться между вонючими дымящими сигаретами. Как это подло и асоциально, курить у багажной карусели! Может, они бы еще и пукнули все разом? Продолжительный, вонючий «спорим кто громче» пук пятидесяти предпринимательских задниц. Да запросто. И при этом продолжать разговаривать по телефону. Как будто ничего не произошло.
Вот, значит, как выглядит пятничный рейс. Измученные призраки возвращаются домой. А я – самый измученный призрак. Замученный, размалеванный, начесанный, разодетый. Но я выдержала. Я сделала три передачи, пригодные к выходу в эфир. Они не были потрясающими. Они были даже не средненькими. Пресса удостоит это ток-шоу разве что какого-нибудь сочувственного словца, если, конечно, вообще удостоит. Но начало положено. Мои первые три передачи уже проанонсированы. И когда-нибудь они выйдут на экран. Но у меня не хватит мужества посмотреть их.
Из последних сил я взгромоздила свой чемодан на тележку и принялась протискиваться мимо тлеющих сигарет к выходу.
А там стояли они!!! С красными воздушными шариками, на которых было написано «добро пожаловать»! С огромным букетом цветов! С сияющими лицами! Мои люди! Мои собственные любимые люди!!!
Когда я упала на колени, чтобы обнять мою толстощекую маленькую Фанничку, когда почувствовала прикосновение ее младенческой кожи к моей щеке, ручонки ее братьев, дергающих меня в стороны, чтобы обнять, когда я чуть не упала под напором детской радости от моего возвращения домой, тогда это и случилось. У меня из глаз покатились слезы. Я совершенно потеряла самообладание. Я спрятала лицо за маленькими детскими телами и никак не могла прекратить свой рев.
Цветы, воздушные шарики, множество нежных влажных поцелуев, ласк и объятий. Руки, поглаживающие мою бетонную прическу.
Наконец, я смогла выпрямиться и броситься на шею трем своим подругам. Паула. Теплая, мягкая, круглая, полногрудая. Она так приятно пахла. А потом Мария. Такая тоненькая и изящная. А как она сияла! И наконец я склонилась к Альме матер, которая как обычно скромно стояла на заднем плане.
- Вы выглядите усталой, - с любовью сказала она.
У Паулы тоже глаза были на мокром месте.
- Ты только не отключайся! Такой измочаленной я тебя никогда не видела! Что они сделали с тобой в этом Новосибирске!
- Четвертовали, вымазали дегтем и вываляли в перьях, - сквозь слезы попыталась пошутить я. Дурацкая тушь и глупые накладные ресницы, которые Фределинда наклеивала с трудом и высунутым языком, все это потекло двумя отвратительными черными ручьями.
Паула протянула мне носовой платок. Я вытерла лицо, засмеялась, заплакала и шмыгнула носом, а дети смотрели на меня, гадая, знают ли они эту истеричную старуху, что стоит перед ними на коленях. Наконец, Паула решительно взялась за багажную тележку и покатила ее на парковку.
- Это шоу, что ты здесь устроила, пожалуй, куда веселее того, что ты делала в Берлине, - сказала она, - но нельзя давать людям смотреть его на халяву!
Только сейчас я заметила, что на нас многие смотрят. Теперь еще и это. Паула с моей тележкой энергично шагала впереди. Мы семенили за ней.
- Мы все поспали днем! – кричал Вилли, не отпуская мою руку, - и теперь нам можно не спать всю ночь!
На руках я несла маленькую кругленькую Фанничку. Она цеплялась за меня, как обезьянка. Альма матер взяла на руки Франца. Мария налегке бежала впереди:
- Мы стащили у Алекса на работе автобус! – весело кричала она, - чтобы мы все могли приехать за тобой!
И правда. На парковке стоял симпатичный микроавтобус с девятью сиденьями. Мария села за руль.
- Я люблю водить большие автомобили! – она ловко выехала с узкого парковочного места, чтобы мы все могли залезть.
- Мама, это офигенно крутая машина, и Мария сказала, мы получим ее за просто так!
- Почему это мы получим ее просто так?!
- Потому что ее Алексу она больше не нужна.
- Мария переезжает к нам, и ее дети тоже, и машина ей нужна для переезда, а потом мы просто не будем возвращать ее!
- Да, и мам, послушай меня! – Вилли теребил меня за руку, - Мария получит мебель и кровати от своего мужа, и на этом все, и он должен будет платить ей алименты, и они все будут жить у нас!
- И Макси! – встряла Фанни во всеобщий галдеж.
Альма матер на заднем сиденье рассмеялась:
- Да, это все Энно! Уж в этом-то он мастер!
Паула с переднего сиденья обернулась ко мне:
- Ты же не думаешь, что мы тут скучали без дела, пока ты была в Берлине! - А что? Что случилось? Выкладывайте уже!
- Мы и выкладываем! Все вместе!
- Мария получила от Альмы матер дом в подарок…
- Вздор! Купила! За ПЯТЬДЕСЯТ марок!
- Сейчас МОЯ очередь говорить! И теперь Альма матер моется в гостевом туалете!
- Нет, врешь! Ей туда установят душ!
- И садовой изгороди больше нет, мам! Они просто снесли ее краном.
- Да, мам, а мы переезжаем на чердак! Альма матер уже все там убрала, на следующей неделе придет маляр, и потом у нас наверху будет наш собственный детский этаж!
О, боже мой, - думала я. Как ничтожно, мелко и глупо все то, что происходило со мной в Берлине. Вот где играет настоящая музыка! Вот где кипит жизнь!!
- Мария, - крикнула я, повернувшись вперед, - если есть еще новости, самое время сообщить их мне!
- Не думаю, - рассмеялась Мария, - сначала уложим детей в кровати!
- В какие еще кровати, - крикнул Вилли, перебивая ее, - мы спим на матрасах!
- Фанни тозе спит на тласе! – и моя дочурка от души ударила меня по щеке.
- Все детские комнаты отремонтированы, - сообщила Паула, повернувшись назад.
- А я ночую в подвале, - донеслись слова Альмы матер с заднего сиденья, - я и не знала, какая приятная прохлада там внизу! Там будет моя новая спальня! Это мне муж Марии посоветовал! Такой приятный мужчина!
Я оторопела. Муж Марии приятный мужчина? Алекс? Он что, был в МОЕМ доме? Сколько же я всего пропустила!
- Алекс зашел посмотреть на все это, - сказала Мария, - они с твоим Энно проговорили несколько часов. Но они прекрасно поняли друг друга!
- Я бы сказала, что нас ждет еще один полюбовный развод! – рассмеялась Альма матер позади меня, - ведь в этот раз речь шла о его собственном доме. Это доставило ему особое удовольствие!
- И мне тоже! – крикнула Мария, - шампанское уже охлаждается. Отныне мы с тобой – совместные домовладелицы! – от счастья Мария поехала зигзагами.
- А Энно ЖЕНИТСЯ! – радовалась Альма матер на заднем сиденье – можете себе ЭТО представить?
- На ком? На своей клиентке? Фрау Шапокляк?
- Точно! – крикнул Вилли, - и на ее кусачем песике тоже!! МАМА!!! Он меня укусил!
- Куда?
- За палец на ноге!! Я хотел пнуть его, а он меня укусил! И меня отвезли в больницу и сделали укол от столбняка! А потом я мог целых два дня ездить в инвалидной коляске!
О, боже. А я-то думала, у меня в Берлине происходило что-то, о чем стоит рассказать.
Паула вставила свое слово:
- Говорю же, мы тут не скучали!
- Мама, помнишь человека, который приезжал к нам в Альберго Лозоне? – Франц теребил меня за рукав.
- Конечно, я его помню! И часто о нем вспоминаю! – я на пару секунд погрузилась в воспоминания о ночи, проведенной на «неудачниках».
- МАМА! – снова встрял Вилли, - я участвовал в гонках на инвалидных колясках!! На подъезде к гаражу! А Фанни мы посадили на скейт и крепко привязали, и она была быстрее, чем я!
- Мам, тот человек с рыжими волосами и трубкой…
- Да. Тот самый. Я знаю, кого ты имеешь в виду. С чего ты сейчас о нем вспомнил?
- Она только один раз врезалась в туалетную кабинку строителей! Но ей ничего не было!
- Как это не было! У нее вскочила шишка размером с чашку, но Альма матер сразу же приложила лед…
- Покажи-ка, мое золотце! Где у тебя шишка? Дай-ка я подую…
- Человек, который был у нас в Альберго Лозоне…
- Ай! Не дуй! Только смотли!
- О, да, извини. Я только посмотрю. Все хорошо, уже почти ничего не видно.
- Все в наилучшем порядке, - сказала Паула, обернувшись назад, - дети мастерили фонарики и пекли пряничных человечков, и каждый вечер в половину восьмого уже были в постели.
- Ах, как же я всех вас люблю! – я была дома. Снова закрутилась карусель повседневности. Берлин был почти забыт.
Мария ловко и элегантно подъехала к нашему дому. И я увидела их – строительные леса! Голубую туалетную кабинку строителей на улице! И доски, и мешки с цементом, и горы щебенки! И контейнер со строительным мусором и старым барахлом!
Пораженная до глубины души, я выгрузилась из микроавтобуса. Фанни все еще липла ко мне. Ее мокрые от пота волосики стояли дыбом. Я передала ее Пауле, потому что мальчишки дергали меня в разные стороны.
Оба они схватили меня за руки – слева и справа:
- Мама, мы сделали тебе табличку!
- Какую табличку? И где она?
Мария засмеялась:
- Ах, да! Табличка!!! Мы все решили, что она тут очень уместна!
- И мы нашли ей подходящее место! – воскликнула Паула.
И тут я ее увидела. В свете фонаря, висевшего над дверью. Табличка была нарисована на картоне с бесконечной любовью и высунутым от усердия языком. Прямо под номером дома. Очень неровная и очень яркая. А на ней было написано «Бабское гнездо».
Я ткнула Марию под ребра.
- Ну вот, пожалуйста, - усмехнулась я, - все-таки мы это сделали!
В следующие недели мы занимались преображением дома. Энно прислал нам смышленого архитектора, приятного молоденького паренька, который приехал на Порше, весело насвистывая, и мгновенно превратил наш скромный ремонт в глобальную стройку. Он сразу понял, что нам нужно: подходящий для детей, уютный и веселый домишко без лишних премудростей, но не старомодный общинный дом, а три отдельные квартиры. Две большие для меня и Марии и одна маленькая для Альмы матер. Все нужно было сделать быстро и недорого.
Там была даже отдельная комната для Паулы. Смышленый архитектор переделал оба гаража с фасада дома под ателье. Марии было нужно светлое пространство для ее модельных идей, а я получила гараж потемнее, чтобы работать за письменным столом. В каждой половине дома был факс и телефон, интернет и все, что нужно деловой женщине.
Альма матер наблюдала за всем этим с радостным интересом. Она и мечтать не могла, что ее старый домишко превратится в цветущее многопрофильное предприятие. Она возбужденно трещала со строителями, накрывала им кофе с бутербродами, а в свободное время играла с детьми в их любимую игру: прыжки с кучи строительного мусора в гору листьев. При этом Альма матер смеялась громче всех. С каждым днем она становилась немножко моложе.
Мария тоже расцвела. Алекс больше не стоял у нее на пути и даже внес свою лепту в ее профессиональный рост, я не видела, чтобы она грустила. Хотя она и стала очень худенькой, энергия из нее била ключом. Казалось, оба ее проекта воплощаются в жизнь: мода в гараже, студия вин-чунь в подвале. По крайней мере, больше дети не будут смотреть по телевизору на этих толстых китайцев, пытающихся сорвать со своих жирных тел набедренные повязки, - думала я. Мы вообще больше не будем смотреть телевизор. У нас теперь слишком много других дел.
- Мария! Я буду твоей первой ученицей! Мне срочно нужно посвящение в боевые искусства! Стоит мне подумать о своем программном директоре! И о редакторше! Их я лупила бы без остановки!
- Так вам и следует сделать! – воскликнула Альма матер, - тогда я буду не единственной, кто пойдет учиться! В моем-то возрасте непременно надо давать нагрузку старым костям! Иначе как мне тягаться с детьми, когда в следующий раз мы будем прыгать со строительных лесов!
- И чего вам стоило это удовольствие? – спросила наконец Паула.
- Больших денег, - вздохнула Мария, - но мы их еще заработаем.
- На меня вам тратиться не придется, - сказала Паула, - я гарантирую всем вашим начинаниям свою поддержку, - она положила ладонь на стол, - можете на меня рассчитывать. А когда разбогатеете, выпишу вам метровый счет.
Я положила свою ладонь поверх ее.
- Паула, ты чудесная подруга. Позволь сказать, я тебя люблю.
Тонкая рука Марии легла поверх наших:
- Если позволите, у меня одна просьба…
- Какая? – спросила я.
- Какая бы ни была, - сказала Паула, - ты полноправный третий член нашего союза!
Мы посмотрели на Альму матер.
- А я самая старая в нашем союзе, - сказала она, и ее морщинистая ладонь, покрытая коричневыми пятнышками, легла поверх наших, - но можете мне поверить: от всех этих дел я получаю самое большое удовольствие!
Комментариев нет:
Отправить комментарий