На следующее утро я, словно в трансе, спустилась в зал для завтрака.
Неритмичное сердцебиение, невыносимая легкость, гормоны счастья, бьющие ключом, печально-радостное тянущее чувство в животе, непреодолимое желание танцевать и рассказывать всем об этом, и потом снова это «как ты только могла, и куда это тебя заведет?»
Я осторожно огляделась. Где он сидит?
Там. За столиком с этой Кальтвассер и еще каким-то типом.
Пройти мимо? Поглядеть на него? Просто пожелать доброго утра? Я ни за что не смогла бы сидеть в другом углу. Натворила дел. Теперь расхлебывай.
- Доброе утро. Есть свободное местечко?
Угрюмые озабоченные лица неохотно оторвали взгляд от кофейных чашек.
Боже мой. Что случилось? Что им сказал Карл? Народ, простите уж, но я перепихнулся с нашей старушкой. Может, это осложнит нашу работу. Но она просто заманила меня в свой номер. А потом мы завалились на неудачников.
Я бросила на него беглый взгляд. Нет. Ни малейшего знака. Ничего. Безличная улыбка. Ну и пожалуйста. Можешь и дальше вытворять свои фокусы. Чувства счастья у меня в животе ты не отнимешь. Сегодня ничто не выбьет меня из колеи. Одно дело – шоу, а другое – жизнь. Я просто не буду принимать все так близко к сердцу и присяду здесь.
Толстый небритый Фред охотно убрал со стула свою пропахшую дымом кожаную куртку и швырнул ее на скамейку в углу.
Я пристроилась на самом краешке рядом с ним.
- Спасибо. Надеюсь, все хорошо спали?
Все с оскорбленным видом перестали жевать.
Пепельница была переполнена.
- Мы вообще не спали, - сказала наконец Виола.
Она была такой бледной и растрепанной, словно три недели блуждала по лесу. Ах, боже, какой виноватой я себя почувствовала.
Доктор наук Регина Кальтвассер, кажется, вполне сознательно решила не причесываться и не краситься. Ее блузка в осенних листьях была бесформенной, серой и мятой. Может, она легла в постель, так и не сняв ее. И выглядела как живой упрек. И во всем была виновата я. Ну замечательно. Какое чудесное продолжение совместной работы.
В поисках поддержки я бросила взгляд на директора Карла. Он лишь вздернул ненадолго левую бровь. Больше ничего. Подошла официантка и спросила, не хочу ли я выпить кофе. Мне это только показалось, или она тоже вела себя холодно и отстраненно?
- Да, кофе, - сказала я, - и круассан, пожалуйста.
- Круассан вам нужно взять самостоятельно, - ответила она, - там, сзади.
Вот, значит, как. Она тоже знает. Что я неудачница. И что все эти молодые занятые люди не спали из-за меня.
Я печально поплелась к буфету. Позади меня распространялось уныние. Я старалась держать голову высоко. Высоко на ссутулившихся плечах. Вспомни еще раз о сегодняшней ночи, - велела я себе, безо всякого аппетита идя мимо битком набитого буфета. Или он все-таки им рассказал? Поэтому они все так обижены и бросают на меня косые взгляды?
Я взяла один-единственный сухой круассан и поплелась назад к столу. Выше нос! Улыбайся! Сияй! Так бы сделала сейчас Мария!
Фред отошел в сторону. Или он отошел подальше от меня? Он снова закурил. Боже, какой же он небритый. И это тоже моя вина.
- Итак? – весело обратилась я к окружающим, - как это выглядит? Много вырезали?
- Все, - сказала фрау Кальтвассер, - эта передача в эфир не пойдет.
Круассан застрял у меня в горле.
- Вы не пустите ее в эфир?
- Нет. Она слишком плоха, - ледяной взгляд на бледном осунувшемся лице.
Мой желудок свело в спазмах. Карл! Помоги мне! Скажи, что у меня природная харизма и интеллигентный юмор, и что, хотя у ток-шоу есть пара слабых и скучных моментов, но при желании из него можно смонтировать очень веселую, приятную развлекательную передачу…
Директор Карл ничего не сказал. Он набивал свою трубку.
- Каналу это будет стоить бешеных денег, - сказала фрау Кальтвассер.
- И фирме, конечно, тоже, - сказал Фред.
- И нам придется возместить убытки участникам, - добавила Виола.
Хосс, лысый коротышка, бросил на меня смущенный взгляд. А потом быстро закурил еще одну сигарету.
- Надеюсь, никто из участников не подаст на нас в суд за нарушение договоренности о трансляции.
- Тогда все это обойдется нам в пять раз дороже, - пояснил Фред.
Я положила круассан обратно на тарелку. Первый же кусочек упал в желудок подобно камню.
- Но это еще не самое худшее, - сказала фрау Кальтвассер, - хуже всего то, что мы, двадцать человек, пытались спасти передачу. Мы сидели в монтажной до шести часов утра. А у многих из этих людей есть семьи!
Я смотрела в свою тарелку. Что мне сказать? Что у меня тоже есть семья? Которую я бросаю на произвол судьбы, чтобы делать то, что другие умеют гораздо лучше? Простите, тысячу раз простите меня? Может, мне броситься целовать им ноги?
О боже, да! Это случилось! Я загубила свою первую передачу! И что теперь? Посыпать голову пеплом? Заняться самобичеванием? Да, я была плоха! Да, я просто ужасна! Да, из-за меня вы не причесались, из-за меня вы не побрились, из-за меня вы не погладили блузки. Да, да, да! И что же мне сделать, чтобы вы меня простили?
Я же это не нарочно, не для того, чтобы лишить вас сна! О боже, я была взволнована, запутана, накручена, подключена, замучена, со всех сторон на меня нападали и дергали за ниточки, как куклу! Все и разом! Попробуйте сами постоять перед камерой в таких условиях, - хотела ответить я. Но я знала, что фрау Кальтвассер ответит на это ледяным тоном: фрау Цис, вы сами этого хотели.
Директор Карл поднялся:
- Мне нужно созвониться с телеканалом.
- И он тоже не поехал домой к семье, - с упреком сказала Анджела.
Я вздрогнула. Они знали. Они все это знали. Знали, что я ужасный, ужасный человек. Сколько же всего один-единственный человек может столько всего натворить за двадцать четыре часа, - потрясенно думала я. Уничтожить рабочие места, разрушить брачные союзы, разлучить семьи. Я не чувствовала ног. Я хотела поднести ко рту чашку с кофе, но в пальцах не было сил. Может, мне побежать за директором Карлом? А что подумают остальные? Почему он ничуточки не попытался меня поддержать? Директор Карл удалился, не удостоив меня ни единого взгляда.
Ледяное молчание воцарилось за столом.
Я решила никогда больше не разговаривать с ним без необходимости. Никогда впредь. Стоило мне только вспомнить о сегодняшней ночи! Был ли это и в самом деле он? Или мне это приснилось? И что теперь делать? Паковать чемодан? Отбыть восвояси? Бросить полотенце на ринг?
И тут сзади приблизились чьи-то шаги.
- Доброе утро! У вас не занято?
Вольшайтель! Теперь еще и он! Пожалуйста. Следующий палач! Только его и не хватало.
Тем не менее, Вольшайтель был прекрасно одет, на нем был темный костюм, рубашка в бело-голубую полоску, галстук в тон и начищенные до блеска ботинки.
Он одарил меня улыбкой и уселся на место директора Карла.
Он одарил меня улыбкой!?!
- Какая интересная выдалась ночка! – весело сказал он, - мне понадобилось сначала немного освежиться.
- Да, а вы тоже всю ночь просидели в монтажной? – спросила я, снедаемая чувством вины.
- Господин Вольшайтель – режиссер, - поучительным тоном заметила фрау Кальтвассер, - выпустить готовую передачу – его работа.
Иоганн Вольшайтель оглядел всех вокруг.
- А я вам уже рассказывал, что Кордула Брилле загубила двадцать два пилота, прежде чем канал получил одну-единственную готовую передачу? – он весело улыбнулся собравшимся, - двадцать два!! А Камилла по средам! У нее было около тридцати провалов! Или Элька за обедом! Ее уже собирались убрать. О, боже мой, сколько передач мы монтировали, а потом отправляли в мусорное ведро! – он жестом велел официантке налить ему кофе, - как мы смеялись! А лучшие ошибки смонтировали вместе и устроили себе из них вечер юмора.
- У частников денег куры не клюют, они могут себе позволить посмеяться над полусотней испорченных пилотов, - сказала Регина Кальтвассер.
- Но ведь юмор и человечность от денег не зависят, - удивленно сказал Вольшайтель, - фрау Цис, конечно, еще загубит одну-другую передачу. Но мы – ее команда, мы ее поддержка.
Он намазал булочку джемом и откусил немного.
Неритмичное сердцебиение, невыносимая легкость, гормоны счастья, бьющие ключом, печально-радостное тянущее чувство в животе, непреодолимое желание танцевать и рассказывать всем об этом, и потом снова это «как ты только могла, и куда это тебя заведет?»
Я осторожно огляделась. Где он сидит?
Там. За столиком с этой Кальтвассер и еще каким-то типом.
Пройти мимо? Поглядеть на него? Просто пожелать доброго утра? Я ни за что не смогла бы сидеть в другом углу. Натворила дел. Теперь расхлебывай.
- Доброе утро. Есть свободное местечко?
Угрюмые озабоченные лица неохотно оторвали взгляд от кофейных чашек.
Боже мой. Что случилось? Что им сказал Карл? Народ, простите уж, но я перепихнулся с нашей старушкой. Может, это осложнит нашу работу. Но она просто заманила меня в свой номер. А потом мы завалились на неудачников.
Я бросила на него беглый взгляд. Нет. Ни малейшего знака. Ничего. Безличная улыбка. Ну и пожалуйста. Можешь и дальше вытворять свои фокусы. Чувства счастья у меня в животе ты не отнимешь. Сегодня ничто не выбьет меня из колеи. Одно дело – шоу, а другое – жизнь. Я просто не буду принимать все так близко к сердцу и присяду здесь.
Толстый небритый Фред охотно убрал со стула свою пропахшую дымом кожаную куртку и швырнул ее на скамейку в углу.
Я пристроилась на самом краешке рядом с ним.
- Спасибо. Надеюсь, все хорошо спали?
Все с оскорбленным видом перестали жевать.
Пепельница была переполнена.
- Мы вообще не спали, - сказала наконец Виола.
Она была такой бледной и растрепанной, словно три недели блуждала по лесу. Ах, боже, какой виноватой я себя почувствовала.
Доктор наук Регина Кальтвассер, кажется, вполне сознательно решила не причесываться и не краситься. Ее блузка в осенних листьях была бесформенной, серой и мятой. Может, она легла в постель, так и не сняв ее. И выглядела как живой упрек. И во всем была виновата я. Ну замечательно. Какое чудесное продолжение совместной работы.
В поисках поддержки я бросила взгляд на директора Карла. Он лишь вздернул ненадолго левую бровь. Больше ничего. Подошла официантка и спросила, не хочу ли я выпить кофе. Мне это только показалось, или она тоже вела себя холодно и отстраненно?
- Да, кофе, - сказала я, - и круассан, пожалуйста.
- Круассан вам нужно взять самостоятельно, - ответила она, - там, сзади.
Вот, значит, как. Она тоже знает. Что я неудачница. И что все эти молодые занятые люди не спали из-за меня.
Я печально поплелась к буфету. Позади меня распространялось уныние. Я старалась держать голову высоко. Высоко на ссутулившихся плечах. Вспомни еще раз о сегодняшней ночи, - велела я себе, безо всякого аппетита идя мимо битком набитого буфета. Или он все-таки им рассказал? Поэтому они все так обижены и бросают на меня косые взгляды?
Я взяла один-единственный сухой круассан и поплелась назад к столу. Выше нос! Улыбайся! Сияй! Так бы сделала сейчас Мария!
Фред отошел в сторону. Или он отошел подальше от меня? Он снова закурил. Боже, какой же он небритый. И это тоже моя вина.
- Итак? – весело обратилась я к окружающим, - как это выглядит? Много вырезали?
- Все, - сказала фрау Кальтвассер, - эта передача в эфир не пойдет.
Круассан застрял у меня в горле.
- Вы не пустите ее в эфир?
- Нет. Она слишком плоха, - ледяной взгляд на бледном осунувшемся лице.
Мой желудок свело в спазмах. Карл! Помоги мне! Скажи, что у меня природная харизма и интеллигентный юмор, и что, хотя у ток-шоу есть пара слабых и скучных моментов, но при желании из него можно смонтировать очень веселую, приятную развлекательную передачу…
Директор Карл ничего не сказал. Он набивал свою трубку.
- Каналу это будет стоить бешеных денег, - сказала фрау Кальтвассер.
- И фирме, конечно, тоже, - сказал Фред.
- И нам придется возместить убытки участникам, - добавила Виола.
Хосс, лысый коротышка, бросил на меня смущенный взгляд. А потом быстро закурил еще одну сигарету.
- Надеюсь, никто из участников не подаст на нас в суд за нарушение договоренности о трансляции.
- Тогда все это обойдется нам в пять раз дороже, - пояснил Фред.
Я положила круассан обратно на тарелку. Первый же кусочек упал в желудок подобно камню.
- Но это еще не самое худшее, - сказала фрау Кальтвассер, - хуже всего то, что мы, двадцать человек, пытались спасти передачу. Мы сидели в монтажной до шести часов утра. А у многих из этих людей есть семьи!
Я смотрела в свою тарелку. Что мне сказать? Что у меня тоже есть семья? Которую я бросаю на произвол судьбы, чтобы делать то, что другие умеют гораздо лучше? Простите, тысячу раз простите меня? Может, мне броситься целовать им ноги?
О боже, да! Это случилось! Я загубила свою первую передачу! И что теперь? Посыпать голову пеплом? Заняться самобичеванием? Да, я была плоха! Да, я просто ужасна! Да, из-за меня вы не причесались, из-за меня вы не побрились, из-за меня вы не погладили блузки. Да, да, да! И что же мне сделать, чтобы вы меня простили?
Я же это не нарочно, не для того, чтобы лишить вас сна! О боже, я была взволнована, запутана, накручена, подключена, замучена, со всех сторон на меня нападали и дергали за ниточки, как куклу! Все и разом! Попробуйте сами постоять перед камерой в таких условиях, - хотела ответить я. Но я знала, что фрау Кальтвассер ответит на это ледяным тоном: фрау Цис, вы сами этого хотели.
Директор Карл поднялся:
- Мне нужно созвониться с телеканалом.
- И он тоже не поехал домой к семье, - с упреком сказала Анджела.
Я вздрогнула. Они знали. Они все это знали. Знали, что я ужасный, ужасный человек. Сколько же всего один-единственный человек может столько всего натворить за двадцать четыре часа, - потрясенно думала я. Уничтожить рабочие места, разрушить брачные союзы, разлучить семьи. Я не чувствовала ног. Я хотела поднести ко рту чашку с кофе, но в пальцах не было сил. Может, мне побежать за директором Карлом? А что подумают остальные? Почему он ничуточки не попытался меня поддержать? Директор Карл удалился, не удостоив меня ни единого взгляда.
Ледяное молчание воцарилось за столом.
Я решила никогда больше не разговаривать с ним без необходимости. Никогда впредь. Стоило мне только вспомнить о сегодняшней ночи! Был ли это и в самом деле он? Или мне это приснилось? И что теперь делать? Паковать чемодан? Отбыть восвояси? Бросить полотенце на ринг?
И тут сзади приблизились чьи-то шаги.
- Доброе утро! У вас не занято?
Вольшайтель! Теперь еще и он! Пожалуйста. Следующий палач! Только его и не хватало.
Тем не менее, Вольшайтель был прекрасно одет, на нем был темный костюм, рубашка в бело-голубую полоску, галстук в тон и начищенные до блеска ботинки.
Он одарил меня улыбкой и уселся на место директора Карла.
Он одарил меня улыбкой!?!
- Какая интересная выдалась ночка! – весело сказал он, - мне понадобилось сначала немного освежиться.
- Да, а вы тоже всю ночь просидели в монтажной? – спросила я, снедаемая чувством вины.
- Господин Вольшайтель – режиссер, - поучительным тоном заметила фрау Кальтвассер, - выпустить готовую передачу – его работа.
Иоганн Вольшайтель оглядел всех вокруг.
- А я вам уже рассказывал, что Кордула Брилле загубила двадцать два пилота, прежде чем канал получил одну-единственную готовую передачу? – он весело улыбнулся собравшимся, - двадцать два!! А Камилла по средам! У нее было около тридцати провалов! Или Элька за обедом! Ее уже собирались убрать. О, боже мой, сколько передач мы монтировали, а потом отправляли в мусорное ведро! – он жестом велел официантке налить ему кофе, - как мы смеялись! А лучшие ошибки смонтировали вместе и устроили себе из них вечер юмора.
- У частников денег куры не клюют, они могут себе позволить посмеяться над полусотней испорченных пилотов, - сказала Регина Кальтвассер.
- Но ведь юмор и человечность от денег не зависят, - удивленно сказал Вольшайтель, - фрау Цис, конечно, еще загубит одну-другую передачу. Но мы – ее команда, мы ее поддержка.
Он намазал булочку джемом и откусил немного.
Комментариев нет:
Отправить комментарий